Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

больше не занимает, – возразила я. – Мне никогда не стать такой, как они. Но я не завидую; свободу находят там, где ищут, а моя свобода – здесь и сейчас. И никакая Франция мне не нужна».

Однако, невзирая на мое явное безразличие, Эльпидио едва ли не слово в слово передал мне то, о чем говорил, описал все увиденное, припомнил и фразы, которые хотел бы сказать, да не осмелился. Как бы это ни было странно, он будто искал моего одобрения, поскольку вовсе не был уверен, что путешествие можно считать успешным – напротив, опасался, что оно станет самым сокрушительным фиаско в его жизни. Эльпидио упустил свой шанс. «Похоже, такая уж у меня судьба, – заметил он. – Я вечно оказываюсь в компании тех самых актеров, что творят историю, но, когда приходит время спектакля, мне достается лишь роль статиста, и я схожу со сцены, произнеся единственную реплику».

В обществе Эльпидио никогда не проявлял тех качеств, которыми мог похвастать со мной. Мне была знакома его ирония, его ум, даже эксцентричность характера, какую обычно приписывают нам, художникам. Мир же знал лишь неосторожную болтливость, неуклюжесть, двуличие да недоразвитый французский, мешавший ему блистать в светских беседах. Даже привычка размахивать руками – и та была слишком театральной для двора Короля-Солнца. Или, может, все эти мелкие недостатки кому другому простили бы и даже сочли экстравагантными, а Эльпидио попросту собрал на себя всю ту ненависть, что годами обрушивалась на Мазарини. Но в его тени больше спрятаться не мог.

Много лет спустя, работая в церкви Святого Людовика, я узнала от секретаря французского посла, что королевские министры считали аббата Бенедетти чересчур римлянином – то есть человеком, обладающим всеми недостатками итальянца, но не его достоинствами. Об Эльпидио даже ходила пренебрежительная шуточка, придуманная Клараком де Верне: «У этого человека поистине дар никому не нравиться. То есть недостаток куда худший, чем просто быть сыном вышивальщика».

Как бы то ни было, как бы его ни ненавидели, король и Кольбер отчаянно нуждались в агенте. Никто другой не смог бы отыскать аргументов, чтобы соблазнить кавалера Бернини спроектировать Лувр – а Эльпидио пообещал ему в Париже перспективу триумфа, ничуть не уступающего римскому. Никто другой не рискнул бы за спиной того же Бернини обращаться к другим архитекторам, чтобы заручиться их проектами. Эльпидио направляли к Райнальди, Гримальди, даже к Пьетро да Кортоне. Я указала ему на безрассудство подобной просьбы, ведь так он рисковал оттолкнуть не только кавалера, но и Кортону: они, как и тридцать лет назад, смертельно ревновали к чужой славе. Однако Эльпидио не слишком обеспокоился: он утверждал, что уверен в своей способности справиться с ними обоими, поскольку лишь ему одному известно, насколько нежны и самобытны души непревзойденных мастеров. Нежны и самобытны… Интересно, а меня он тоже такой считает?

Благодаря посредничеству Базилио, который согласился сделать независимую оценку, Эльпидио наконец уладил разногласия с Бераджолой, что позволило внести в фасад виллы ряд амбициозных изменений, сделавших его еще более причудливым и роскошным, чем в нашем изначальном проекте, не вложив при этом ни единого скудо. Обе стороны подтвердили, что не имеют друг к другу претензий: Бераджола подрядился к апрелю 1665 года завершить гипсовые украшения в галерее (путти, гирлянды из роз и листьев, картуши), а к июню – внешнюю отделку: карнизы, балюстрады, обломы, цоколи, лепнину, консоли и розетки, окружающие двери, окна, окулюс, ниши и архитравы, а также маскароны, капители и пилястры. Теперь мы могли поторопить художников с отделкой.

Каждую комнату виллы Бенедетта должны были украшать картины. Однако перевозить полотна из галереи своего дворца аббат не хотел, поэтому заказал другие. Написать их должна была я. Самую прохладную залу на первом этаже, что, соединяясь с кладовой, кухней и ледником с чанами для собранного винограда, предназначалась для летних обедов и ужинов, Эльпидио назвал «Женской залой»: она была увешана медальонами с портретами Корнелии, Кальпурнии, Помпеи, Скрибонии, Ливии и других древнеримских матрон, а также современниц, вроде Кристины Шведской или представительниц итальянской и французской знати. Прославленные подвигами или любовью, все они отличались решительным нравом и обаянием, но вовсе не обязательно скромностью.

Он выбрал фавориток Людовика XIV и мазаринеток, племянниц Мазарини: красавиц, с приездом во Францию научившихся отвергать подчиненную роль. Олимпию Манчини, которую сам же сопровождал в Париж, – давнюю неофициальную любовницу короля, а ныне неисправимую графиню де Суассон. Гортензию Манчини, которой Мазарини за ее поразительную красоту передал фамилию – самую драгоценную часть своего состояния – и которую впоследствии заключил в монастырь муж, властный, ревнивый и до того безумный, что некоторое время спустя он пытался спилить дочерям передние зубы, чтобы те не дай бог не стали кокетками, разбить все статуи в парке и замазать черной краской роскошные, бесценные работы Тициана и Корреджо, унаследованные от кардинала. И Марию Манчини, первую большую любовь Людовика XIV, которому она по государственным соображениям и под нажимом дяди была вынуждена отказать, чтобы против собственной воли стать женой коннетабля Колонны. Поселившись в Риме, Мария возмущала народ и двор «французскими» манерами: купалась в Тибре вместе с темнокожей служанкой, ездила на охоту в мужском платье, являлась на карнавальных повозках под личиной сарацинской воительницы Клоринды[103], но главное – сторицей отплатила за рога, что наставил ей муж, самый отъявленный из римских блудодеев: ей приписывали связь и с кардиналом Киджи, и даже с собственным братом Филиппо, герцогом Неверским, вызванным в Рим, чтобы хоть немного развлечь Марию в скучной папской столице. Подобная бесцеремонность вызывала у Эльпидио лишь улыбку: он считал, что красавицам прощается все.

Не знаю, был ли он первым, кому пришла в голову подобная мысль, но на вилле, принадлежащей аббату, прославление ловкости, обольстительности и влияния женщин казалось на редкость дерзким. Я же сочла это данью уважения – и жестом раскаяния.

Также аббат поручил мне «Успение Богородицы» в капелле и своды галереи: мои росписи должны были встречать тех, кто входит в дом и поднимается по лестнице. А значит, я стала посланницей, своего рода проводником. Мне предстояло воплотить саму суть виллы Бенедетта, ее смысл, ее душу. Тему будущих росписей мы с Эльпидио выбрали вместе: человеческое счастье, к которому мы стремились, но так и не познали. Иной она быть попросту не могла.

Только как его изобразить? Со времен Чезаре Рипы иконография требовала представлять Счастье – равно как Истину и Жизнь – в образе женщины, окруженной атрибутами плодородия: рогом изобилия с цветами и фруктами. «Помести рядом все, что нам нравится», – настаивал Эльпидио, будто счастье заключалось в материальных, земных благах. Я же видела в нем олицетворение радости, гармонии и легкости. Кроме того, нужно было еще придумать ему лицо –