Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

а эти два ангела – лучшими из всех, что я когда-либо писала. Левому, коленопреклоненному, с темными, собранными на затылке волосами и мечом в руке, я придала черты Маргериты.

Однако самой Маргерите картина не понравилась. Склонившись над еще влажным холстом, она лишь покачала головой: «Я вовсе не такая! Ты сделала меня лучше, потому что рисуешь только ангелов да святых. А ведь настоящие люди куда интереснее». «Ангелы и святые – тоже настоящие», – возразила я. «Так говорят, – усмехнулась она, – только я никогда их не видела. Как, впрочем, и ты». «Тем не менее одну практически святую я знаю», – напомнила я. «Святую? Это ты про свою подружку, сестру Евфразию Креста? Так она всего лишь бедная монахиня-кармелитка…» – пожала плечами Маргерита.

Она находила неестественным, что женщина вроде меня, хрупкая как стеклышко, но на деле куда прочнее кварца, могла выбрать столь сентиментальную манеру. Чтобы и впрямь принадлежать художнику, картины должны на него походить. Мои же работы она называла безликими, похожими на те, что написаны другими мастерами. Великими, да. Лучшими детьми века. То, что составляло главное их достоинство – поскольку именно этого сходства от меня и требовали, – ей казалось ограничением. Из комментариев знатоков, бывавших у моего брата, она уяснила, что мои архитектурные работы куда оригинальнее. Но знать наверняка не могла. Капелла Святого Людовика Французского существовала пока лишь на бумаге, а на вилле Бенедетта Маргерите побывать так и не удалось: как и большинство римлян, она наблюдала ее из-под перголы остерии у ворот Святого Панкратия, из-за высокой стены. Как и предсказывал Пьетро да Кортона.

«Все дело в том, что люди, для которых ты пишешь, на тебя не похожи. Маркизы, аббатисы, титулярные каноники… Ты можешь им нравиться, но по жизни совсем другая. И сколько ни езди в карете на приемы к аббату или на торжества, что устраивают французы, ты все равно останешься Бриччи. Тебе стоит написать что-нибудь для простых людей – как тогда, в юности, с “Мадонной”. Вот тогда ты и обретешь себя».

В ее словах я уловила проблеск надежды. «А ты, ты мне поможешь?» «Не знаю», – ответила Маргерита. Но, по крайней мере, не отказала сразу.

Я отвезла ее в Рипа-Гранде. Утлая лодочка причалила прямо в порту. Нас никто не ждал. Мы поднялись по лестнице и возле нынешней таможни свернули в проулок. За перекрестком с виа деи Вашеллари портовые конструкции поредели, кипарисы и монастырские стены почти не давали тени. У церкви Святого Франциска – единственного завершенного здания в этой пока еще зеленой части Трастевере – нас встретил радостный звон колоколов. Буквально в двух шагах располагался клуатр генуэзского братства Святого Иоанна с его ораторием – первый и последний след, оставленный художником Бриччо в Риме. Теперь я увидела в этой близости некий знак. И почувствовала угрызения совести от того, что так и не смогла защитить память об отце. Но раз уж судьба сама вернула меня сюда, быть может, еще не поздно?

«Что мы забыли в этой дыре? Здесь полно крыс и свиней, щеки нам обгложут хуже оспы», – возмутилась Маргерита. На выжженной траве паслось стадо овец, жалась к стене курятника паршивая коза, пытаясь укрыться от солнца. На стволах сосен сердито стрекотали цикады, в воздухе висела вонь рыбьих потрохов. «Эта земля принадлежит аббату Бенедетти», – объяснила я.

«Да откуда ж он взял столько денег? – выпалила племянница. – Кто не зарабатывает или не получает наследства – либо мошенник, либо вор. Меня тревожит, что мы зависим от подобного человека». Я старалась избегать этой темы, никогда всерьез не задаваясь вопросом, с каких небес свалилось столь внезапное богатство, значительное даже в сравнении с доходами – весьма щедрыми, – которые Эльпидио к тому времени получал от французской короны. Оно казалось таким же подозрительно чрезмерным, как и у человека, чьей тенью был аббат, – у Мазарини. «На что спорим, он провернет здесь какую-нибудь градостроительную спекуляцию? – спросила Маргерита. – Возведет капеллу, чтобы спасти свою душу, и десяток домов, чтобы набить кошелек».

Что ж, вполне возможно. После чумы Трастевере обезлюдел – несколько зданий, хаотично разбросанных по пустоши, совсем обветшали, – но его население быстро росло, поскольку порт Рипа-Гранде давал приезжим работу круглый год, а селиться те предпочитали неподалеку. Впрочем, Эльпидио никогда со мной об этом не говорил. Ввязываться в новое строительство он явно не желал, а землю под застройку считал чем-то вроде страховки на старость.

У реки стеной высились камыши, их метелки трепетали на ветру. Вдруг раздалось хлопанье крыльев – это из зарослей взлетели цапли. Маргерита рассеянно проводила их взглядом: они удалялись косяком, белым клином на фоне лазурного неба. «А мне здесь нравится, – заявила она. – Трастевере – пристанище перелетных птиц, бунтарей и разбойников. Я бы предпочла жить на этом пустынном берегу, чем в тени дворцов, чьи хозяева в нас нуждаются, но никогда не признают равными».

«Что ж, будь по-твоему, – ответила я. – Мы выстроим новый квартал. Вот прямо здесь. Дома современные, но удобные. Убедим аббата отдать их беднякам, а людям вроде нас сдавать в аренду. И эти дома будут красивыми, ведь красота не может быть чьей-то привилегией. Ты мне поможешь?» «Я? – удивилась Маргерита. – Но как?»

«Мне уже пятьдесят три, – пожала плечами я. – Я должна представлять, что делаю все это для той, кто будет жить после меня».

Маргерита молчала. Она еще не научилась говорить «да». Мне казалось, что эта девушка – полная моя противоположность: я-то всегда и на все соглашалась, и потребовалась целая жизнь, чтобы понять, насколько бывает приятно отказывать. Мы бродили по пустоши, огибая чахлую поросль, спотыкаясь о кочки и кротовые норы. Под ногами хрустели черепки, осколки стеклянных бутылей, бочарные обручи. Не считая возчика, который, не обращая на нас внимания, погонял вдалеке своего осла, кругом не было ни единой живой души. «Какими ты их видишь, эти дома?» – спросила Маргерита. «Простыми, – ответила я. – Обойдемся без чрезмерной лепнины, украшений на фасаде, даже без ракушек в тимпанах. Сделаем много окон, выходящих на юг, чтобы было побольше света». Однако, объяснила я ей, прежде чем засесть за чертежи, нужно провести обследование, понять природу здешней почвы, узнать глубину залегания грунтовых вод: Тибр ведь совсем близко.

Взяв сосновую ветку, Маргерита провела по земле, еще не просохшей после летнего ливня, длинную борозду – от ограды церкви Святого Франциска до какого-то гумна, где копошились тощие куры. Наши лица покраснели от солнца, одежда стала липкой от пота, обувь отяжелела от грязи. И все же в этот момент на нас снизошла благодать, и я счастлива, что пережила это.

А Маргерита вдруг схватила меня за руку и сжала так сильно, что ногти вонзились в кожу. «Постой, постой! Ты только взгляни,