Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

не могла. И решила, что, выкупив у Бераджолы пуццолан, известь и древесину, сама дострою виллу Бенедетта.

Однако жалованье пришлось потратить иначе. Слегла Джустина. Милая веснушчатая девочка превратилась в молодую женщину, полностью посвятившую себя другим. Главным ее достоинством было христианское смирение, которого так недоставало семейству Бриччи. Правда, Базилио больше тревожила ее дальнейшая судьба. Он хотел дать за племянницей триста скудо приданого и подыскать хорошего мужа, но Дандини гордо отказался от «милостыни». «Она моя дочь, и я, черт возьми, сам соберу ей приданое!» – взорвался он. «Тоже мне отец, – огрызался Базилио, – если уж раньше ею не занимался, то и впредь не станет». А годы меж тем летели, Джустине исполнилось двадцать четыре. «Я не против остаться старой девой, – с нежностью заверяла она, – и с радостью буду встречать каждый следующий год с синьорой бабушкой и с вами, дорогой дядя, ведь вы меня любите. Мне очень повезло, и ничего другого я не хочу».

Не желая быть нам обузой, она уже не раз предлагала – за вознаграждение, конечно – по примеру матери начать плести кружева для какого-нибудь лавочника. Но мы все запрещали: особой нужды в этом не было. Однако в тот раз я все-таки попросила племянницу помочь мне с покровом для Барберини, ведь с ремеслом златошвейки она – как и Альбина – управлялась куда лучше меня.

Джустина не жаловалась. Просто становилась все бледнее, дышала с трудом. А если уже не первый день чувствовала боль в груди, то от нас это скрывала. И только когда она рухнула в обморок прямо за иглой, тщетно пытаясь сделать стежок, мы послали за доктором.

Тот пощупал пульс, проверил, прозрачна ли моча, нет ли сгустков в мокроте. «С южным ветром, несущим влажный, теплый воздух, в город проникает коварная хворь, которая поражает легкие, – объяснил он. – Она крайне заразна. Немедленно увезите девушку и синьору Кьяру. Для молодых и стариков эта болезнь смертельна». А вот лечение оказалось самым обычным – эффективным от всех болезней: обмывать тело, как сверху, так и снизу, вызывать рвоту, очищать кишечник при помощи клизмы. И молиться Мадонне. Ничто другое помочь не могло.

Однако моя мать отказалась оставить внучку. Мы по очереди ухаживали за Джустиной, но ей становилось только хуже: температура продолжала подниматься, бедняжка слабела. Мы старались не показывать, насколько все серьезно, но она видела это по нашим растерянным взглядам, по слезам, что застили глаза. Базилио, едва выйдя из ее комнаты, немедленно разражался рыданиями.

Я слышала, как он, едва не рыча от боли, врывается в кабинет, затем следовал глухой стук – он бился головой о стену. От этих ударов содрогался весь дом: однажды мне даже пришлось умолять его успокоиться, ведь Джустина все слышала. Брат замер посреди комнаты, сжимая в руке фехтовальную рапиру и угрожающе поглядывая на развешанные по стенам эскизы: панорамы, теламоны[100], монстры, фигуры, для которых он не смог подобрать сюжета. Потом приставил кончик рапиры к тому, что смахивало на автопортрет. «Базилио, нет!» – умоляла я. «Назад! – выкрикнул он, стиснув пальцы на рукояти. – Я за себя не отвечаю! Ненавижу вас, женщин, всех до единой: ваше бессмысленное квохтанье, ваш чахлый разум, вашу суеверную религиозность, ваши жирные туши… Нет, чтобы оставить потомство, я бы, наверное, еще мог пожертвовать собой и совершить соитие. Но Господь и без этой жертвы подарил мне ребенка. Джустина – радость моей души, она – все, что у меня есть. Ради нее я отказался от брака. Джустина так же невинна, как и я сам. Господь всемогущий, ты не можешь ее у меня отнять! Я откажусь от всего, что имею, – провозгласил Базилио, воткнув в лист бумаги рапиру и вспоров собственное лицо. – Забирай что хочешь, но ее оставь!» И он вступил в поединок с беззащитными листами: пронзал, колол, рвал. Я так и не смогла его остановить.

Последние часы мой брат пожелал провести с Джустиной наедине, и мы ему это позволили. Он до конца оставался возле ее постели. Выжимал ей на лоб влажную салфетку, смачивал губы, держал за руку. Рассказывал о том дне, когда Альбина вверила ему дочь: она была тогда совсем тростиночкой, он – юнцом, который совершенно не умел обращаться с детьми и боялся ее не меньше, чем она боялась его. Настаивал, чтобы она вспомнила, сколько он ради нее сделал. «Росточку в тебе было всего ничего, ты мне и до груди не доставала, – стенал он. – А я ночей не спал и никогда бы не позволил злу тебя коснуться». «Простите, синьор дядя, – в отчаянии бормотала Джустина, – я так не хочу вас покидать…»

Но чему быть, того не миновать. Тело еще не вынесли – мы ждали, пока соседки обмоют его и переоденут для похорон, – когда без чувств рухнула моя мать. Кьяра, как всегда шустрая и практичная, скончалась через два дня. «Я покидаю вас, дети мои, – сказала она. – А значит, вам обоим пора повзрослеть, раз уж, пока я была рядом, этого не случилось. Ты, Базилио, совсем облысел, а ты, Плаутилла, кончай красить волосы, черными им все равно не быть. Вы не можете навечно остаться детьми. Имущества у меня нет, передавать нечего, – добавила она, – но вот вам мое шутовское завещание. Тебе, Базилио, я оставляю свой смех, тебе, Плаутилла, – свои куриные мозги. Воспользуетесь ими с умом. А одежду мою раздайте сиротам».

Даже задыхаясь, мать продолжала улыбаться, в свои семьдесят не оставив привычку обращать самые важные слова в реплики из нелепого фарса. Жизнь была для нее, по сути, всего лишь комедией с бесчисленными обманами и побоями, но зато со счастливым концом, ведь умереть – значит перейти в лучший мир. Она всегда это знала, оттого и дряхлости боялась куда сильнее смерти. И Господь ответил на ее молитвы: лежа в гробу, с безупречно чистой кожей, без единой бородавки на лбу, она выглядела юной девушкой. Мы похоронили их вместе, бабушку и внучку.

По возвращении дом показался нам троим слишком просторным. В гостиной больше не было Джустины, вышивающей при свете лампы, у очага – Кьяры со сковородкой потрохов. Готовить никто из нас не умел. Я на скорую руку состряпала скромный ужин из яиц и салата, но ни Базилио, ни мы с Маргеритой не смогли проглотить и кусочка. «Не ту племянницу Господь прибрал, – ворчала Маргерита. – Лихорадка должна была прикончить меня. Но я – дурная трава, таких даже смерть не берет».

«А ну брось!» – шикнула я. Нужно было сказать, что мы любим ее не меньше сестры, что научимся принимать такой, какая она есть. Но мы не смогли. Я молча ковыряла вилкой салат. Базилио удалился к себе.

Он отменил все договоренности и целыми днями валялся