Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

отдубасить его, переломав все кости, как поступил бы на моем месте любой другой архитектор. Даже кроткий, одухотворенный Борромини однажды приказал убить – причем в церкви! – человека, мешавшего ему перестраивать Латеранскую базилику. И все же мастера Бераджолу можно было понять: никто и никогда еще не оказывался в таком положении.

В его обязанности входило вносить по ходу дела все необходимые изменения и поправки. А также оценивать смету, по потребности уменьшая перерасход. Но он только возмущался, прячась за неизменным: мол, так велела я, синьора Бриччи. А если я просила пересчитать стоимость изменений (стены из туфа в две пяди толщиной выходят в двадцать шесть джулио за квадратную канну[97], стены из битого кирпича в пядь толщиной – в те же двадцать шесть за канну, что-то не сходится) – он настаивал, что ошибка у меня. Если приглядывалась к кладке – предполагалась тычковая, в один кирпич, с чередованием красного и желтого, – предлагал не мешать, совершенно убежденный, что я не отличу одно от другого. Если указывала, что стена слишком сухая, мотал головой, вынуждая меня ее потрогать. А когда я снимала перчатки, лишь саркастически кривил губы: рядом с его руками – крупными, мозолистыми, в заусенцах, перепачканными известью и клеем – мои собственные, бледные, тонкие, с накрашенными ногтями, казалось, свидетельствовали о некомпетентности. Но не тут-то было. Я прекрасно понимаю, когда стена пересохла. И мне не нужно касаться чего-либо, чтобы проверить температуру. Металл, камень или человеческое тело – я вижу, когда от больного места веет теплом или холодом.

Я тут же приказывала все снести и начать заново. Вот почему Бераджола тоже меня ненавидел. Он подписался сдать виллу к маю 1664 года, и любая задержка грозила рисками: в контракте было оговорено, что аббат может поручить проведение работ кому-то другому, а с него потребовать возмещения расходов и ущерба.

Впрочем, эти перепалки изматывали меня ничуть не меньше. Я возвращалась домой с мигренью, обессиленная, сердитая и в дурном настроении. Меня раздражало абсолютно все: колючки на артишоках, недоваренный горох, подкисшее вино, бесконечная болтовня матери и вечное молчание Джустины. А больше всего прочего меня раздражала Маргерита.

Два года назад младшая дочь Альбины и Дандини тоже перебралась к нам, хотя раньше не задерживалась дольше нескольких месяцев. Всякий раз, когда у Рутилио рождался очередной ребенок, он забирал Маргериту домой, чтобы она помогала жене, а когда Вирджиния отнимала младенца от груди и могла заботиться об остальных детях, отправлял обратно. Возвращалась она неохотно. Ее нисколько не интересовали удобства, которые мы могли ей предложить, открывающиеся возможности, будущее. «Будь моя воля, – повторяла она, – я предпочла бы остаться в отцовском доме, делить один матрас с малышами, драить полы, как последняя служанка, и есть пресную похлебку из репы, чем жить здесь с тобой и бабушкой. Ваш дом печален и пуст, ведь в нем нет детей».

Но на сей раз она осталась – поскольку в свои двенадцать уже не была ребенком, и моя мать хотела уберечь ее от пьяного угара дома Дандини. Рутилио был только рад: конечно, на один рот меньше. Девчонка же, затащив в угол Джустининой комнаты сундук, за следующие полгода его даже не открыла. «Все будет как раньше, надолго я не задержусь, – клялась она, – скоро вернусь к отцу и моим малышам». Порой она вдруг исчезала: ходила к Дандини, умоляла принять ее обратно. И возвращалась с этих коротких свиданий в ярости, с потемневшим лицом, потом несколько дней ничего не ела, а с нами отказывалась даже слово сказать.

От Альбины Маргерите достались золотистые волосы, от меня – упрямство, а бунтарскую дерзость взрастили в ней горе, разбитое сердце и превратности детства, прошедшего в нищете и одиночестве. С ее приходом мы перестали брать жильцов. Маргерита целыми днями спорила со священником из дальней комнаты, обвиняя его в набегах на кладовую – чистейшая правда! – которые мы терпели, поскольку прожорливый коротышка был крайне пунктуален в вопросах оплаты; задиралась с судейскими детьми, проживавшими в угловых комнатах – надоедливыми сопляками, которых я тоже терпеть не могла, но с чьим присутствием уже смирилась; а Маненионов, шумную парочку лет тридцати, галдевшую до глубокой ночи, попрекала за неряшливость: за ними по всему дому оставались крошки, а благодаря их коту наша одежда кишела блохами. Жильцы не раз жаловались на эту крикливую, невоспитанную девицу моей матери, и та пыталась – впрочем, безуспешно – убедить Маргериту быть чуточку сговорчивее.

В конце концов я сама уговорила мать избавиться от квартирантов. А чтобы обеспечить себя доходом, выкупила у одной вдовы, нуждавшейся в наличных, ренту с домика на острове Тиберина: всего четыре скудо в год – сущие гроши, но все же какая-никакая страховка на случай, если я больше не смогу зарабатывать. Сам этот дом, расположенный между красильной мельницей и печью для обжига извести, выбирал Базилио: я его и в глаза не видела. Когда речь шла о делах, мой брат проявлял себя таким же никчемным, как и отец. Однако даже я не могла представить, что тамошний жилец, некий Висконти, немедленно перестанет платить, ссылаясь на нарушения при выкупе и отсутствие прав собственности. Процесс выселения затянулся, а правосудие не спешило с исполнением приговора, пока Базилио, ворвавшись при поддержке сбиров в дом, не вышвырнул захватчика и не стребовал с него задолженность. Правда, мое жалованье в любом случае позволяло нам жить вместе, как настоящей семье.

Однако Маргерита не выказала ни капли благодарности. Скоро она заскучала по мальчишкам, которых задирала, по прожорливому священнику, по двум галдящим супругам. «Не дом, а богадельня, – заявила она. – Одно старичье кругом».

Младшая дочь Альбины стала докучливой, строптивой и язвительной, словно крапива. Она отказывалась помогать матери по хозяйству, не вышивала с сестрой, а лишь часами валялась на кровати или шаталась по комнатам, всем своим видом выражая неодобрение. Насмехалась над Базилио, которого нисколько не уважала, обзывая высокомерным и педантичным пустобрехом, только и умеющим, что превозносить собственные достоинства и принижать чужие усилия: а самого хоть сено в ясли носить поставь – и то не справится. Его незаконченные работы и амбициозные прожекты она сравнивала с самыми бесполезными занятиями, вроде причесывания собак, которым посвящают себя те, кому совсем нечего делать; дразнила сестру – по ее словам, смешную что твой канделябр; ругала меня за то, что возомнила себя главой семьи, нарушив – весьма нелепым и опасным способом – основополагающий закон природы.

Поначалу я предлагала ей уроки рисования, поскольку становилась все более востребованной наставницей: по вторникам навещала у базилики Святых Апостолов Аурелию, племянницу синьора Дельи Эффетти, по четвергам – Вирджинию, дочь адвоката консистории Картари. Девушки были старательные, из хороших семей, но таких учить – все равно что швырять жемчуг в море. Изобразить букет цветов или увековечить собачку было