Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

мой разум, и я клянусь здесь и сейчас уничтожить его любой ценой – если умру, утащив Воланда за собой, я буду рада. Но прежде чем отомщу, я должна спасти Богну. Пока она жива, есть время. Еще есть шанс.

Я бью Воланда локтем в живот, вкладывая в удар всю силу своей ярости, но это бесполезно – его пресс словно каменный. Острая боль пронзает локоть, а дьявол даже не морщится.

– Осторожнее, поранишься, – только и говорит Воланд, явно сдерживая смех.

Я замираю и тяжело дышу от ярости, наблюдая, как Пшемыслав бушует, кричит на Богну, называет ее сукой, шлюхой, крысой и свиньей, а она, вместо того чтобы бежать, съеживается, становясь все меньше и меньше с каждым жестоким словом. Но не все потеряно. Я делаю глубокий вдох через нос и стою неподвижно, позволяя Воланду думать, что я сдалась.

Он довольно урчит, его грудь вибрирует у меня за затылком. Я сглатываю, настороженно наблюдая за Пшемыславом. Я знаю из рассказов Богны о его приступах ярости: он почти дошел до края, скоро начнет бить ее.

Некоторые пары – те, что ближе к костру, – заканчивают трахаться и садятся в траве. Они наблюдают за разворачивающейся сценой, переговариваясь приглушенными голосами, и надежда вспыхивает в моей груди, потому что наверняка кто-то из них отреагирует, кто-то из молодых людей встанет и разберется с Пшемыславом. Но тут я замечаю, что некоторые хихикают, некоторые закатывают глаза, но никто не выглядит обеспокоенным. Я смотрю недоверчиво, и сердце в груди превращается в камень, вес которого тянет меня вниз. Никакой помощи – они все и раньше видели мужчин, орущих на жен на людях, и усвоили, что это нормально. Я обмякаю в руках Воланда, борясь с беспомощностью, грозящей поглотить меня. Должно же быть что-то, что я могу сделать. Должно быть.

Богна сотрясается в испуганных рыданиях, и Пшемыслав перестает кричать. Его лицо меняется, превращаясь в сосредоточенную маску ненависти, и он делает уверенный шаг к жене, затем еще один. Мое сердце останавливается, а затем срывается на испуганный галоп. Сейчас или никогда. Я изо всех сил кусаю ладонь Воланда, он ругается и отдергивает руку.

– БЕГИ! – кричу я.

Пшемыслав и Богна смотрят на меня, и на мгновение мы застываем. Затем Богна всхлипывает от облегчения и бежит. Она бежит ко мне. Я хочу сказать ей, чтобы она повернула назад, потому что окажется в ловушке в круге. Я хочу крикнуть, что ей нужно бежать туда, где Пшемыслав не найдет ее, но рука Воланда снова закрывает мне рот, его грудь содрогается от смеха.

– Так даже лучше, – шипит он за секунду до того, как Богна врезается в меня.

Нет, не в меня. Богна должна была врезаться в нас обоих, но как только она достигает невидимой границы круга, то налетает на нее и падает в траву. Воланд убирает руку с моего рта как раз вовремя, чтобы мой мучительный крик вырвался наружу. И все же, даже когда я кричу от беспомощности и ужаса, я все еще слышу его голос:

– Ты сказала мне сделать худшее, так что смотри.

Пшемыслав уже вздергивает Богну за волосы. Его лицо искажено бессмысленной яростью, словно у демона, и Богна кричит от боли. Он швыряет ее на землю и, прежде чем она успевает пошевелиться, оказывается на ее бедрах. Обнаженные юнцы замирают с отвисшими челюстями – никто не ожидал, что перепалка перерастет в насилие. Я единственная, кто знает, что сейчас произойдет, и бессильна это остановить.

– Нет, – шепчу я, когда в кулаке Пшемыслава вспыхивает грань острого черного камня, кроваво-красная в свете костра.

– Да, – отвечает Воланд в тот самый момент, когда рука Пшемыслава опускается.

Камень падает на голову Богны, и раздается влажный хруст. Она моргает, словно в оцепенении, и выдыхает. Пшемыслав достает камень из ее головы и снова опускает его с криком чистой ярости. Я не могу дышать – дыхание застыло, тело сковано, и я с неестественной остротой вижу зияющую рану, осколки костей черепа, открытые глаза, смотрящие в небо. Камень обрушивается на Богну снова, пробивая лоб.

Я безвольная, неподвижная в хватке Воланда. Мой рот широко открыт в беззвучном крике, глаза не могут оторваться от моей единственной подруги, погибшей ужасной смертью. Девушки плачут, парни кричат. Обнаженные тела сплетаются в хаосе ужаса и шока, пока лицо Богны превращается в кровавое месиво.

И тут музыка умирает. Пшемыслав замирает с окровавленным кулаком, занесенным над головой жены. Крики и рыдания стихают, и на одно благословенное мгновение мир погружается в тишину. Она растет, растет, готовая взорваться, и наконец Пшемыслав запрокидывает голову и издает мучительный, ужасающий горестный вой, а вокруг меня мир взрывается криками. Воланд тихо смеется мне в ухо и отпускает. Я падаю на четвереньки в траву, меня рвет. Тело Богны прямо здесь, сразу за огненным кругом – она погибла всего в двух шагах от меня, а я не могла до нее дотянуться. Не могла это остановить.

Я не знаю, сколько времени потребовалось, чтобы унялся хаос и воцарилось хоть какое-то подобие порядка. Я воспринимаю все с немым безразличием. Горе и вина прожигают дыру в груди, поглощают мое сердце и дыхание, и я не могу двигаться или говорить. Все, что я могу, – это смотреть на красное месиво вместо лица Богны. Кровавое зрелище выжигает мой разум, и не имеет значения, открыты мои глаза или закрыты. Я все равно вижу ее.

Пшемыслав плачет, как ребенок, и держит у лица окровавленные, связанные веревками руки. Слезы и сопли смешиваются с кровью жены, и его страдания кажутся гротескными и неуместными, но они так человечны. В конце концов, это не он настоящий злодей: как и все остальные, Пшемыслав был под чарами дьявола. Но мне его не жаль. Он все равно злой, но его зло так мелко и обыденно по сравнению со злом Воланда.

Пшемыслав плачет, видя последствия своих действий, а Воланд смеется.

Когда Богну накрывают простыней, я все равно вижу, что́ под ней – запекшаяся кровь, осколки костей, словно белые камешки в луже красного, – а затем тяжело и устало моргаю. Богну уносят, но ее изуродованное лицо стоит перед глазами. Этот образ выжжен на моих веках. Ее уносят, чтобы подготовить к утренним похоронам. Пшемыслава тоже утаскивают прочь, безвольно обмякшего от горя. Люди покидают луг один за другим. Мужчины волокут скамьи, женщины собирают остатки еды и моют посуду. И вскоре все, что осталось от купальских гуляний, – это догорающие костры, шипящие и потрескивающие, пока холодная роса покрывает траву.

Когда первый луч утреннего солнца падает на реку, заставляя ее сверкать золотом, как глаза Воланда, я понимаю, что круг пуст, священные костры