Читать книгу - "О крови и проклятиях - Кортни Уимс"

согнутые колени к груди. Дэйша сворачивается клубком подле меня, безмолвно прижимаясь всем телом.

Мы по очереди несём дозор, пока остальные спят до восхода солнца, но сомкнуть веки я не могу. Я сижу, обхватив руками ноги, и не свожу глаз с винтовой лестницы, уходящей вниз в темноту. Всё жду, что вот-вот услышу дробный стук её посоха по ступеням и сиплое, прерывистое дыхание. Будто всё произошедшее было лишь нелепой случайностью. Меня так и тянет перегнуться через край лестничного пролёта и проорать в темноту всю грязную ругань, какая только придёт на ум, — лишь бы заставить её отчитать меня. Я борюсь с этой слепой надеждой внутри, пытаясь прижать её к земле и вытравить окончательно.

Потому что она не вернётся. Мардж мертва.

Её больше нет.

Стена глухого онемения вырастает у меня в груди, отгораживая сердце и наливая тело свинцовой тяжестью. Несмотря на удушающее изнеможение, рвущее каждую мышцу при малейшем движении, я не отрываю взгляда от лестницы до тех самых пор, пока первые солнечные лучи не заглядывают в окна вдоль парадного обеденного зала, а Арчи не опускает ладонь мне на плечо.

— Кэт… — шепчет он и слегка встряхивает меня, когда я не двигаюсь. — Эй… нам пора идти.

Машинально я киваю головой, всё ещё потерянная на той верхней ступени. Постепенно остальные поднимаются на ноги, разминая затекшие от сна на холодном мраморе кости.

Дэйша нежно тычется мордой в мою щёку: А’нала говорит, нам нужно уходить.

— Она… она всё ещё там, внизу, где-то в темноте.

Я знаю, что ты любила её… — шепчет она. — Точно так же, как и она любила тебя.

Любила. Теперь это слово стало прошедшим временем. И я ведь ни разу так и не произнесла его ей вслух. Каким-то образом мне казалось, что у нас всегда будет время. И всё же… теперь слишком поздно.

Слишком поздно сказать ей. Слишком поздно спросить, знала ли она.

Дэйша подсовывает нос мне под подогнутые колени и осторожно подталкивает вверх: Я с тобой. И я люблю тебя. Пойдём со мной.

Мелайна подходит ближе, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться, но я мотаю головой — жалости в её взгляде я сейчас просто не вынесу. Я встаю сама и отвожу волосы с лица, не поднимая глаз выше чьих-либо колен. Потому что если ещё хоть один проклятый богами человек посмотрит мне прямо в глаза с этим скорбным, полным сострадания выражением, возведённая с таким трудом плотина внутри меня попросту рухнет.

Сейчас не время плакать. Не время предаваться скорби.

Мы обязаны двигаться дальше.

С грохотом обрушив глухую стену между собой и болью, я вставляю Кольцо Крови обратно в паз на троне и поднимаю площадку зала на прежний уровень. Сердце болезненно колотится о рёбра от ясного осознания: я запечатываю дверь к ней.

Мы покидаем парадный пиршественный зал и идём по замковым переходам и внутреннему двору. Птицы щебечут, вода весело журчит, воздух наливается теплом в солнечных лучах. Всё вокруг кажется невыносимо беспечным для той бури, что клокочет у меня внутри. Разговоры в нашем отряде доносятся глухо, словно сквозь толщу ваты, и я сосредотачиваюсь лишь на том, чтобы переставлять ноги шаг за шагом. Когда мы выходим к остальным, ожидающим по ту сторону замкового моста, взгляды каждого устремляются на меня. Коул ласково проводит рукой по моему предплечью, на мгновение возвращая меня в реальность.

— Я в порядке, — роняю я едва слышно.

Он ждёт, пока я заберусь в седло Дэйши и защёлкну пряжки, а затем совершает свой привычный ритуал — проверяет каждый ремень и крепление, после чего хлопает Дэйшу по боку и бросает на неё короткий взгляд.

Она моргает, глядя на него, прежде чем её голос разносится у меня в мыслях: Готова?

Я киваю, и пусть с такого угла она никак не может этого видеть, Дэйша ступает вперёд и мощным толчком взмывает в воздух.

ГЛАВА 48. КАТЕРИНА БЛЭКВИНД

Позже тем же вечером Коул провожает меня в комнату, отведённую для меня в Эвердене. Он зажигает настенные бра, разгоняя темноту, пока я стягиваю с плеча сумку и швыряю её на заставленный бутылками стол, промахнувшись на дюйм.

Коул делает шаг вперёд: — Давай я…

— Нет-нет, я сама, — бормочу я, подходя к столу и опускаясь на колени.

Виталанцы всерьёз решили, что я стану заливать горе выпивкой? Не меньше семи бутылок с зельем выстроились в ряд на столешнице — все разных форм и размеров. Бьюсь об заклад, Дэриан оторвался бы по полной, когда Гэвин вернётся с ним из купален Эвердена.

— Кэт? — мягко зовёт Коул, наблюдая за мной издали на случай, если я взорвусь. Или сгорю изнутри. — Нам нужно поговорить о том, что случилось прошлой ночью.

Пульс начинает ускорять свой бег, и лихорадочная дрожь зудит под кожей. Я не могу точно уловить это чувство, но знаю одно: нужно двигаться дальше, пока оно не настигло меня с головой.

Одной рукой я придерживаю сумку, а другой подбираю рассыпавшиеся вещи и бросаю их обратно внутрь, одну за другой. Всё то, что я носила с собой всё это время: кинжал, флягу, дневник отца, ломоть хлеба, завёрнутый в бумагу, металлический браслет, подаренный Мелайной, цепочку с пустым флаконом из-под дыхания дракона и… я замираю. Перчатки.

Её перчатки.

Коул делает несколько шагов ко мне и останавливается; половицы поскрипывают под его сапогами: — …Кэт?

Дрожащими пальцами я едва касаюсь кожаных перчаток, будто они могут обратиться в пепел прямо перед моими глазами, а затем прижимаю их к ноющей груди. Будь они на моих руках, быть может, я сумела бы удержать её дольше. Быть может, она… быть может, она бы не…

Губы начинают мелко дрожать, а горло перехватывает так невыносимо туго, что трудно сглотнуть. Трудно дышать. Слёзы подступают к глазам, выжидая ту самую долю секунды, когда я сломаюсь. Поднимаясь на ноги, я судорожно стискиваю перчатки в кулаке, отчаянно пытаясь отгородиться от бури чувств, что поднимается из глубин и грозит поглотить меня целиком. Но волна накатывает с сокрушительной силой, и меня утягивает на дно.

С гортанным криком я швыряю перчатки оземь, а затем наотмашь сметаю все бутылки со стола.

Чьи-то руки крепко смыкаются вокруг меня, не давая крушить дальше, и меня оттаскивают от стола, пока я бьюсь, рыдаю и отбиваюсь ногами. Я вырываюсь из хватки Коула, пока он не разворачивает меня лицом к себе; его огрубевшие ладони бережно обрамляют моё лицо, он вглядывается в мои черты, и большой палец стирает