Читать книгу - "Тень цикады - Глеб Леонидович Бобров"

да по домам окраин и попылил от нас ко въезду. Смотрим, от бусика хозяйка к ферме бежит и руками машет. Живая! Мы к ней. Подлетаем. Она очумелая, что несет — не поймешь, глаза стеклянные, а фартук весь в крови, ошметках волос, костей. Сварной наш бабу за руку и на ферму поволок, а мы со слесарями — к машине. Ну а в бусике уже кому помогать?! Хозяин как был пристегнут ремнем, так и сидит, скособочившись. Только от головы кусок позвоночника торчащего остался и кровавые сопли с мозгами на седой бороде. Парное молочко с пробоин струярит прямо в пыль дорожную — там все баллоны посекло осколками. Как хозяйку не задело — ума не приложу, вообще ни царапины…

— Мрак…

— Тут БТР про нас опять вспомнил, чудом залечь успели да отползти. Короче, пулеметчик ихний хозяина, словно викинга, в машине похоронил — сгорел мужик прямо там. Мы его бабу к себе в легковуху — и деру с Коминтерна. На окраинах самсоновцы стояли. Попросили раненого забрать. Ну, мы их прицепом прихватили, хоть и на головах уж сидели. У казачка из сопровождения рация трещала всю дорогу. Пока мы до клинической доперли, уже знали, шо в Коминтерна еще трое «трехсотых» — и два тяжелые совсем. Сопровождающим был Лось, кстати. От он на меня и посмотрел. Так, просто зыркнул молча, всего раз. Слова не сказал. И понял я, что не могу бросить их теперь или там отморозиться. Ну, короче, сам вызвался. Пошли второй ходкой за ранеными. Там еще было всякого, завертелось…

— Ясно.

— Так и зашла ко мне война. К Лосю сразу прибился. Вот же ж судьба — как началось, с тем же и закончилось.

— Та да. У меня все с расстрелов начиналось, причем оба раза в Лесогоровке. Походу, и концовка будет такой.

— С расстрелов?

— Угу… Оба раза, заметь. Вот и говорю, словно вешки по болоту, только успевай обеими ногами в топь вовремя встревать.

— Ну, по жизни, выходит, так и есть: смотреть надо, что судьба с-под тебя хотит.

— В первый раз вышло как бы не со мной, а рядышком черкануло. Меня знакомый к осени подписал гуманитарку таскать для Министерства восстановления. Там же быстро: таскаешь, не крысишь — молодец, работай. Да и мне нормально: надо же чем вменяемым заниматься. Пошло-поехало, таскали по всей области, в основном отвечали за Дивнозерский район и что там рядом.

— Понятно: попали под октябрьскую раздачу в Лесогоровке.

— Почти — уже следующим днем, как ваши нацгадов выбили, поехали мы народ эвакуировать.

— Не, то не наши. Там казачки атамана Волчеярова и мехбат корпуса отжигали.

— Какая разница? — отмахнулся Марк. — Мехбат держал периметр, а мы с казаками грузили народ. Ты представляешь, что там творилось? Бабы, дети, все с оклунками, мужики дубьем коров-свиней гонят в райцентр. То коза потерялась, то девка с перепугу истерит — в погреб забилась и не лезет. Там бабку, из ума выжившую, прямо на кроватной сетке несут с образами на груди — ор, слезы, мат в три этажа. Офицеры батальона подгоняют, мол, вот-вот врежут по селу опять с минометов. И казаки ваши свирепеют на глазах. Ну, мрак, одним словом. Дергает тут меня наш водила и говорит, что велели нам семью расстрелянного вчера селянина эвакуировать и тело забрать да в районный морг доставить. Нас двое, вдова с тремя детьми, старшему пацану, кстати, лет так хорошо за двадцать, плюс вещи какие-никакие и труп в придачу. И все это надо загрузить в «Логан», в седан. Говорю: «Свят, как ты себе это мыслишь?!» Святонравов, мужик такой… одним словом, конкретный был дядька, говорит: «Задачу нарезали — выполняем. Мы — спереди. Тетку со старшим и двумя малыми сзади. Рухлядь в руки. Убитого — на полиэтилен и в багажник. Двадцать минут не спеша, и мы в районе». Ну, план. Пока участковый и Свят паковали батю, мамка историю свою рассказала. Дело было так… Утром они готовились выезжать с поселка, там житья уже не было с сентября. Обстрелы через день: то там мину ночью проложат точно в центр рынка, словно прозрачный намек; то в крышу кому прилетит очередь из бээмпэшки; то после принятого для куража стенолаза нацгады пару лент из АГСов небрежно уронят вдоль улиц. Батя, значит, пошел на огород курей рубать, взрослый сын у деда через улицу собирал стариков. Пока женщина со своими девками возилась, тут и нацики заскочили в нейтральное типа село. Один БТР зарулил прямо к ним под окна и кагалом человек в пять нацики ввалились во двор. Муж только в хату заскочить успел, как во дворе — бах! бах! бабах! — пристрелили двух собак и уже в дом входят. А те собачки, говорит, мелкие совсем, обе на цепи сидели, — вторая с визгом в будку кинулась, так они ее прямо там и дострелили. Малая в крик, старшая в угол забилась, батя побелел, но молча стоял. Те зашли, потребовали документы. Родители попытались что-то объяснять, но на них сразу гаркнули: «Заткнули пасть, мрази!» Мамка говорит, что за мужика своего и не думала вначале, за старшую боялась: той шестнадцать всего, но девка уже — все при ней. Нацики посмотрели паспорта, сверили с какой-то цидулькой, что у них была, и говорят мужику: «Выйдем, побазарить надо…» Вышли и свернули за дом на огород. Она попыталась два раз нос на улицу высунуть, но те лишь гаркали и загоняли в дом. Старший сын кинулся было домой, но селяне придержали: «Не ходи туда, паря! Здесь постой…» — там охотники почти все, мужики в большинстве серьезные, тормознули пацана. Спасли, можно сказать. Через несколько минут вдруг нацики сваливают со двора, залазят на БТР и уезжают. Мамка во двор — нет мужа. Она на огород. Смотрит — лежит. Две дырки в голове. И выстрелов, говорит, никто не слышал.

— Да с ПББСА вальнули.

— Похоже. Она говорит, что у одного автомат был необычный. Ее мужа застрелили и еще одну женщину, пенсионерку. Ту прямо в доме убили. Какую-то куртку или пальто на голову накрутили и тоже по-тихому убили.

— Узнали, за что?

— Да вроде. Она — пенсионерка, бывшая работница райсовета, была инициатором проведения референдума об отделении. Мужик — водитель. Много кого возил, плюс жили они небедно, две машины в семье. Может, и настучал кто, как жаба придушила. А может, и обидел кого по жизни.

— Ну, не без этого. Знали, поди, за кем шли, — хмыкнул казак.

— Ясно дело. Но вот так,