Читать книгу - "Тень цикады - Глеб Леонидович Бобров"

— Наверное, уже нет…

— Отож… Ты сам-то кто?

— Я? Наверное, дебил… А ты?

— Да, собственно, тоже… Коль уж так слился-то по-глупому, — тяжело вздохнул голос

— Это как?

— Надо было своих дожидаться, а я… вот, очканул култышкиной судьбы да выползать начал.

— Куда?

— С места боя — выползать.

— Ополченец, что ли? — спросил новенький.

— Ага. Хорунжий… Был. В самсоновской сотне.

— Хорунжий — это как ротный?

— Угу. Как «кусок»… В смысле, прапорщик. Полувзводом командовал: один пулемет, два гранатомета, семь калек и ни одного кадрового — шахтеры-пекари-токари и я один с дипломом: «Обработка металла давлением». Невероятно полезные на войне корочки.

— А что за култышка?

— Култышка? А… Ну, да месяц назад, еще когда за ЦОФ на Горняке бились, случай был такой неприятный. Там нацики поперли как-то в ночную. Скорее так — разведку боем учинить. Ну, их вначале соседи из мехбата встретили — две бэхи спалили, а бэтээр ихний зачадил да назад откатиться успел. Нацгадов частью сразу положили, а остатки потом уж мы по утряне, что зайцев в пролесках, гоняли вдумчиво. Да недосмотрели, в аккурат на стыке меж казачками и мехбатом, в посадке один и затихарился. Зимний маскхалат спас, а может, отрубился, раненый, и звука не давал. Ну, наши и протопали мимо, как прочесывали. Он там потом, бедный, двое суток еще доходил на морозе.

— Умер, что ли?

— Да если бы… — ответил голос — Когда мы решили в обратку нациков за полужопья потискать, вот там разведка мехбата его и нашла. Дотащили до врачей, те на скорую да в реанимацию. Откачали, короче. Только обе ступни и кисть руки пришлось-таки ампутировать.

— А… я слышал за этот случай. Его обменяли через несколько дней. Сержант спецназа, кажется.

— Ага, «спецнасер». Ему потом еще и вторую кисть оттяпали. И ногу повторно — уже до колена. Вот такая култышка от человека осталась: до конца жизни кто-то будет мотню тебе расстегивать и зад подтирать каждый раз…

— Ну а тебе чего?

— Мне — ничего. Когда мне прилетело в поясницу — и шесть часов в снегу пролежал под чадящей броней, любуясь на полголовы Кизимы и вывернутые кости Лосяры, то как-то решил ползти, чтобы, шо тот сержантик, не поморозиться. Ну и выполз… прямо к нацикам на бруствер.

— Понятно… Долго пытали?

— Меня? А на кой?! Когда приняли, вначале не поняли, шо за на хрен… пока из-за пазухи кубанка не вывалилась. Ну, тут вместо «здрасьте» дали пару раз: берцем с носака все зубы справа вынесли да отсушили прикладом по почкам пару раз. Вот, видать, неудачно в поясницу и попали, как раз по ране. Что-то и хрустнуло там. Меня как колом раскаленным прошило от затылка до пят — никогда в жизни такой боли не испытывал — аж дугой выгнуло. Затрясло, в глазах лимонно-оранжевым взорвалось все, а дальше помню, что на полу в бусике трясусь и рук за спиной, в наручи забитых, уже не чую. Соляры надышался и опять провалился. Так отрубов с десяти и довезли меня сюда — в «центральный следственный».

— Меня тоже с пакетом, вымоченным в соляре, таскали все время. Блевал прямо себе в рот, пока было чем.

— Прием серьезный устроили?

— Когда задержали или здесь?

— Вообще… — спросил обитатель камеры.

— Да как сказать-то? Взяли нас под Лесогоровкой, водила попер, не зная броду, через посадку, ну и напоролись. Его почти сразу уняли. Меня уронили раз несколько, а потом пинками доволокли к их блокпосту, а уж оттуда — вонючий пакет на голову, скотчем на уровне глаз затянули, и понеслось-поехало, как харей по щебню. Думал — кранты, а как сюда довезли, то понял, что вначале со мной бережно и заботливо цацкались.

— Что с ногами?

— Здесь первые три дня молотили по пяткам каждый раз, пока не отъезжал. Отливали и снова лупили. Я глотку сорвал орать под конец…

— Ну, то еще терпимо. Ходить — да, а так ниче.

— Прикалываешься?

— Послушай, чувак. Я тут неделю мультики снимаю. Лежу пластом и смотрю, как других приходуют.

— Раз бы прошлись по пяткам или выпороли шлангами, как меня только что — до одури, до визга поросячьего, — узнал бы… Твари… оцинкованное ведро на голову надели, подвесили в наручниках за спиной на крюк и лупили по голым ляжкам с двух сторон так, что от ора собственного оглох на фиг…

— Это понятно. Но ты-то живой, разговариваешь… Эмоции какие-то — соображаешь, поди. Шоб ясней было, как тут измордовать могут, я тебе расскажу… Дней несколько заволокли в камеру парня. Это левое крыло, если ты в курсе, там даже дознаватели в бушлатах и балаклавах сидят: дубарь такой, что если в камере не вповалку к друг другу всем скопом, то сам к утру околеешь. Ну, его раз раздели, отвели в пыточную, отмолотили и закинули назад. Потом опять, как оклемался. А третьего дня назад привели, как собачку, на поводке, только он задом бежал и повизгивал. Пока еще соображал, сказал, что ему трубу стальную, в солидоле мазаную, в жопу засунули, а в трубу — пару раз сложенную колючую проволоку. Потом трубу вытащили, а жгут в заднице так и остался — вот его за эту проволоку и тягали по коридорам так, шо он быстрее поводыря бегал — колени до кости ободрал. Когда в камеру привели, то прямо у нас на глазах пучок тот выдернули… вместе с кусками кишок. За полтора суток отошел, а пока умер — свихнулся… А ты тут со своим ведром и синими ляхами. Он так выл, что в камере решали, кто его ночью душить будет. Сам, правда, отмучился, свезло нам.

— Мрак… — подытожил новоприбывший. — У нас не убивали, не видел. Рассказывал, правда, один пацан, что притащили дядечку какого-то с фиолетовой мошонкой… такой раздутой, что штаны надеть не могли. Уже в годах был, немолодой. И солидный такой, полненький. Его, говорят, как-то распластали, ноги развели и садовым шлангом по яйцам отхлестали. А неделю назад камеру выводили в полном составе в какую-то галерею без окон…

— Это воздушка, переход между правым и левым крылом, над двором…

— Ага. Вот туда всех и вывели, поставили рожами к оконным проемам и велели смотреть во двор, где этого мужчину привязали тросиком за ноги к «девятке» и гоняли по кругу, пока от его фарша на снегу и асфальте двора красный круг не образовался. А когда все закончилось — погнали всех во двор и дали посмотреть на освежеванный труп. Обещали, что, дескать, со всеми так сделают, кто признательные не