Читать книгу - "Тихий дом в Кедровом тупике - Анна-Лу Уэзерли"

Глава 65

– Господи, спасибо Тебе! – Облегчение водопадом обрушивается на Лори, когда детектив открывает дверь ее камеры. Она собирает все силы, оставшиеся в ее изможденном теле, чтобы устоять на ногах. Ее одолевает слабость, но она понимает, что нужно держаться.

– Детектив Райли. – В ее голосе слышится паника. – Мне нужно поговорить с вами. О Монике… моей подруге, о той, что живет напротив меня. О той, которая обеспечила мне алиби, помните? – Она не дает мне возможности ответить. – В общем, я кое-что вспомнила о тех днях, когда убили Роберта и Клэр… О господи… я… Моника, думаю, она их убила; думаю, она убила Роберта и Клэр, а потом пыталась подставить меня.

Эти слова, произнесенные вслух, вызывают у Лори слезы, а потом на нее наваливаются ужас и смятение, когда их смысл доходит до нее. Она знает, как это звучит – как какая-то абсурдная история, которую она состряпала, чтобы спасти себя.

– Думаю, в ту ночь она притворилась мною. Взяла мою одежду и обувь и поехала на моей машине к Клэр. Должно быть, она подбросила мою ДНК в квартиру – я-то там никогда не была, я даже не знала, где живет Клэр. Она убила их обоих, а потом обставила все так, будто убила их я. Послушайте, я знаю… я знаю, детектив, как все это звучит, но поверьте мне. Вы должны поверить мне, пожалуйста. – Лишившись всех сил, она опускается на койку как лист бумаги.

– Лори, все в порядке. – Детектив кладет руки ей на плечи. – Я верю. Я действительно верю вам, – говорит он и обнимает ее, притягивает к себе. Она кажется самой себе невесомой в его объятиях, как будто она сделана из пыли. Его голос звучит мягко и, несмотря на то, что она ему говорит, ободряюще. – Лори, вы не убивали своего мужа. Это она убила его. Моника.

– О господи, – говорит она. – О господи. О господи. Моника. Но зачем ей его убивать? Зачем? – Далее следует еще дюжина таких же «о господи».

– Я надеялся, что это вы, Лори, поможете нам ответить на этот вопрос.

Ее всю трясет, тело неудержимо вибрирует, омываемое адреналином, и знакомое ощущение подсказывает ей, что у нее шок. Облегчение от сознания, что она не убийца, снесено ужасом от того, что ее ближайшая подруга, которой она всемерно доверяла, оказалась психопатом, способным не только на хладнокровное убийство двух человек, но и на то, чтобы подставить ее, Лори.

– Я доверяла ей, детектив, – говорит она, не утирая капающие со щек слезы. Утирать их нет смысла – все равно будут течь и течь. Ей кажется, что она плачет уже много лет. Наверное, будет плакать и в будущем.

Детектив достает из внутреннего кармана куртки платок и промокает ее лицо, и эта забота только усиливает рыдания.

– Она была моей подругой.

– Знаю, какой это страшный шок для вас, Лори. Человек, которого вы любили всем сердцем, так подло предал вас…

– Предательство, – громко произносит она, не в силах осознать всю глубину этого поступка. Сначала Роберт, потом Моника, которая всегда была рядом, всегда. Лори думает о том, как много у них общих воспоминаний, какой долгий жизненный путь был пройден ими рука об руку. Моника была единственным человеком, на кого она опиралась в кризисных ситуациях, ее наперсницей, ее опорой, надежной как скала, ее верным другом и няней, ее личным стилистом и советником. Моника, которой нравилось смотреть старые черно-белые фильмы пятидесятых, когда они вместе устраивались на диване и потягивали шардоне; та самая женщина, которая умела заразительно хохотать и чьи едкие и остроумные шутки всегда вызывали у нее улыбку. Моника всегда напоминала ей Фиби из «Друзей»; именно с ней, когда им было чуть за двадцать, она проводила беззаботные каникулы, днем флиртуя с парнями у бассейна, а по вечерам превращаясь в шикарную красотку. Нормальная, добрая, достойнейшая Мон, которая знала, что есть что, которая всегда была рядом с коробкой бумажных носовых платков и бутылкой вина, чтобы годами утешать Лори.

Не может быть, просто не может быть, чтобы этот человек, эта умная, веселая, надежная, добрая женщина, которую, как ей кажется, она так хорошо знала, с которой она так тесно общалась, была способна убить двоих; просто не верится в то, что она хладнокровное чудовище, подстроившее все так, чтобы именно Лори расплачивалась за ее злодеяния.

Эта мысль слишком тяжела, чтобы спокойно проанализировать ее и принять. Она рвет ткань всего, во что Лори всегда верила; потрясение от нее равносильно тому, как если бы человек узнал, что его родители неродные. Роберт и Моника. Она всем сердцем любила их обоих, и оба предали ее. Уж лучше бы умереть здесь и сейчас, чем жить с этим знанием. Все эти годы Моника притворялась. Оба притворялись.

Детектив Райли садится рядом с ней на койку с тощим матрасом и упирается ладонями в колени. От него приятно пахнет. Чистотой и свежестью, как от мыла.

Может, у нее был роман с Робертом? Другого объяснения не найти.

– Все эти годы, – говорит Лори, – все эти годы… – Боль разъедает ее, как соль – открытую рану, она прижимает руку к левой стороне груди, гадая, можно ли собрать заново сердце, разбившееся на множество мелких кусочков.

– Мне жаль, Лори, честное слово, мне очень жаль. – Она знает, что он говорит искренне. – Вы настрадались от рук тех, кто должен был бы любить вас и заботиться о вас.

Лори по-детски подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. Она сама – это все, что у нее есть. Все, что у нее осталось.

– Как такое возможно? – вслух задает она вопрос самой себе. – Как получилось, что я ничего не видела?

Детектив вздыхает, глубоко и печально.

– Психопаты, Лори, отлично умеют убеждать. Они одурачат кого угодно. Моника – опасная женщина. Она мошенница. Вот поэтому нам и нужна ваша помощь – чтобы остановить ее.

– Но если все это из-за Роберта, если она любила Роберта и у них была связь, зачем она убила его? Почему бы вместо него не убить меня? Убрать меня со сцены. Не вижу никакого смысла. – И никто не увидел.

– Лори, вы знакомы с родителями Моники? Вы когда-нибудь встречались с ними?

Она качает головой.

– Она уже не жила с ними, когда мы познакомились. Говорила, что родители вышвырнули ее из дома и больше не хотят иметь с ней ничего общего. Она практически не упоминала их, а когда упоминала, то всегда с презрением.

– А что насчет братьев или сестер?

– Нет. Во всяком случае, я не знаю. Она была единственным ребенком. Вернее, «одиноким» ребенком, как она сама говорила.

Детектив кивает.

– Мы считаем,