Читать книгу - "Шепот кружевных берез - Людмила Мартова"

Снежана осталась в санатории с детьми, отпустив маму на процедуры, а Зимин по уже знакомой ему тропке в березовой роще направился к дому Мещерского, преду– предив того по телефону, что скоро придет. Владимир обещал ждать.

С каждым днем становилось все теплее. Весна уже не стеснялась заявлять о своих правах громко, во всю свою мощь, не проявляя неуместной стыдливости и не пряча ни пения птиц, ни все увереннее вылезающей из-под земли травы, ни набухших и вот-вот готовых раскрыться почек берез.

В роще пахло свежей зеленью, и Зимин вдыхал этот запах всей грудью, радуясь тому, что может вот так идти по тропинке, петляющей между старыми деревьями, смотреть в синь неба с тонкими росчерками веток, слушать чириканье и клекот, щебет и трели, посвистывание и щелчки, в общем, разнообразный птичий гомон, от которого он изрядно отвык в городском шуме своего служебного кабинета.

Отпуск у него, конечно, получился своеобразный, что и говорить, но все же именно отпуск, и провести его надо, чтобы, как там у Островского, не было мучительно больно за бесцельно прожитые, нет, не годы, а две недели.

Под одним из деревьев копошился мужчина в брезентовом плаще, и Зимин невольно сгруппировался, чтобы быть готовым, если мужчине придет вдруг в голову на него напасть. Впрочем, никаких недружелюбных намерений тот не выказывал, при звуке шагов повернулся в сторону Зимина, и под глубоким капюшоном тот опознал человека, с которым ночью в санаторном парке разговаривал Мещерский.

После того как Владимир представился и пригласил их в свой дом, мужчина этот куда-то исчез. То есть не исчез, конечно, а просто ушел, видимо, не желая навязываться. Снежана тогда заметила, что знает его. Профессиональная память тут же выдала Зимину нужные сведения. Экскурсовод и любитель истории и березового сока Игнатий Петрович Лесников.

– Доброе утро, Игнатий Петрович, – поздоровался Зимин, подходя ближе.

– И вам здравствуйте, – доброжелательно и спокойно ответствовал тот. – Гуляете или снова по Володькину душу?

Так и запишем, для Лесникова владелец санатория просто Володька.

– Да, ночью не договорили, шибко спать хотелось, – добродушно ответил Зимин.

Он иногда при беседах с мало знакомыми людьми любил включать безопасного и чуть ленивого увальня, этакого домашнего мишку, которого так и тянет потрепать за ушами. И невдомек же некоторым, что даже одомашненный медведь остается хищником, готовым в любой момент выпустить когти. Обманчивая расслабленность следователя Зимина ввела в заблуждение не одного преступника.

– Вы с Володькой аккуратнее, – серьезно сообщил Лесников.

– В каком смысле? Вы считаете, что ваш работодатель может быть опасен? – тут же «пристал к словам» Зимин.

Игнатий Петрович махнул рукой.

– Да что вы, какая опасность, бог с вами. Душа у него израненная, это да.

– Тонкая душевная организация? – Зимин прищурился. – Немного странно это слышать про человека с такой биографией, как у Владимира Александровича.

Лесников усмехнулся.

– В курсе уже? Про судимость.

– Ну, Игнатий Петрович, я же профессионал, – Зимин тоже усмехнулся, развел руками. – Или вы сейчас скажете, что его тогда осудили безвинно.

– Да нет, не скажу. – Лесников отставил в сторону полную баклажку с березовым соком, подставил под раструб в коре другую, подвязал, чтобы держалась, снова повернулся к Зимину: – У меня ни тогда никаких сомнений не было, что он действительно это сделал, ни сейчас нет. Но Володя проделал огромную работу над собой, чтобы контролировать свои приступы ярости. И поверьте, что ни один суд был не в состоянии его наказать сильнее, чем он сам наказывает себя все эти годы. Его и Митя давно простил, а он все себя простить не может.

– Митя?

– Да. Митя Рощин, а сейчас Дмитрий Юрьевич Крайнев, директор санатория. Они же с Володькой с первого класса дружат. Это его приемных родителей Володя тогда жизни лишил. А все потому, что они Митю выбрали, а не его. Выглядело это, конечно, некрасиво, даже жестоко, но не могли они иначе поступить, когда выяснилось, что Митя им по крови родной. Вот у Володьки башню и снесло. Вы знаете, мне всегда казалось, что Володька Мите с самого детства завидовал. Он мне сам рассказывал, какая у Рощиных была прекрасная семья. Мать – умница и красавица, врач-психиатр, а отец – военный. Дом – полная чаша, и это на фоне сырой дворницкой, в которой Володю ждала вечно пьяная мать. Я ведь видел это и тоже никак себе простить не могу, что прошляпил момент, не отвел мальчишку к психологу. Тогда второй трагедии можно было бы избежать.

– Второй? – признаться, Зимин мало что понимал.

– Видите ли, за четыре года до убийства, за которое Володю осудили, произошел еще один несчастный случай. Точнее, пожарные дознаватели это квалифицировали как несчастный случай. У Рощиных сгорела квартира, от продуктов горения задохнулись Митины мать и отчим. Но незадолго до того, как начался пожар, Володька был там, в квартире. И спички я потом у него нашел.

– И как он это объяснил?

– Никак. Он ничего не помнил. Я его обнаружил в полном ступоре на лавочке у подъезда, точно так же, как и после убийства Крайневых.

Час от часу не легче. Это что же получается, Владимир Мещерский виновен не в одном двойном убийстве, а в двух? И он дважды лишил своего друга Митю его семьи? Сначала родной, а потом приемной? И все это на фоне тяжелых нравственных страданий, вызываемых обычной завистью к домашнему мальчику из хорошей семьи?

Портрет, рисуемый Лесниковым, выглядел отвратительно. Так отвратительно, что, пожалуй, вне служебной необходимости следователь Зимин обходил бы Владимира Мещерского стороной. А Дмитрий Крайнев с ним не только работает, но еще и дружит? Нонсенс какой-то. Извращение.

– То есть вы, Игнатий Петрович, получается, Мещерского оправдываете? – прищурился Зимин.

– Нет, разумеется, не оправдываю, – покачал головой собеседник. – Нет ничего отвратительнее убийства. Как его оправдаешь. Я Володьку жалею. Всегда жалел. Потому что человек он, хоть и сломанный, но настоящий. Душа у него есть. Израненная душа, больная. И содеянное в детстве он всю свою сознательную жизнь искупает. И сколько он сделал для этих мест, вы себе даже представить не можете. И всю-то свою жизнь он от себя бежит и остановиться не может. И нет ему счастья