Читать книгу - "Невеста была в черном. Черный занавес - Корнелл Вулрич"

После этого она больше не заговаривала. В студии не раздавалось ни одного звука и почти что не было движения. Двигались лишь две вещи: длинный, тонкий стержень кисти в его ловких пальцах; сдвигающееся назад стальное острие стрелы, которое медленно приближалось к точке наибольшего напряжения, доступного тетиве. К этим двум вещам добавилась еще третья: тень, которая трепетала взад-вперед на сгибе ее левого локтя по мере того, как сокращалась белая плоть, по мере того, как напрягались сухожилия. Только эти три вещи не замерли в резонирующей, нарочитой тишине.

И вдруг дверь студии потряс шквал жизнерадостных ударов и хор голосов позвал:

–Давай, Ферг, открывай. Хватит работать!

Острие стрелы незаметно дернулось вперед, мимо рукоятки, когда напряжение постепенно ослабило тетиву. Она странным образом утомленно выдохнула, когда он спросил ее:

–Что, тяжко дается?

Она пожала плечами и ответила ему с натянутой улыбкой.

–Нет, все в порядке… обидно только, что мы не смогли довести начатое до конца.

* * *

Никогда ей не приходилось одеваться в столь сложных обстоятельствах. Дверь гардеробной комнаты была без замка, и, после первого нечаянного обнаружения ее там, они нарочно пытались ворваться к ней каждые несколько минут. Даже Фергюсон присовокупил голос к добродушному ропоту.

–Выходи, Диана, не скромничай – ты среди друзей.

Когда критический момент смены леопардовой накидки на ничто, а затем на ее собственное нижнее белье был успешно преодолен, худшее осталось позади. Переодевания она выполнила, припав к двери – она открывалась внутрь – и забаррикадировав ее собственным телом, заодно мучаясь с одеждой. Каждые пару мгновений дверь наскакивала на нее, понуждая сдвигаться чуть вперед; и тогда она снова выравнивала дверь позади себя и продолжала одеваться. Никогда она так не надевала чулки; это был настоящий акробатический трюк.

Судя по звукам, раздававшимся в самой студии, гулянье не было временной помехой. Ему предстояло продлиться всю ночь, превращаясь в эдакий снежный ком, который по пути собирает все больше и больше людей. Уже дважды приступом брали входную дверь, и она впускала в себя все новые вопящие голоса.

–Так вот вы где! Я искал вас у «Марио», а вас там не оказалось, вот и…

Один раз до нее донеслось, как Фергюсон выдувал все содержимое легких в телефон поверх бедлама:

–Алло, Тони? Пришли нам несколько галлонных бутылок испанского красного. Снова налетел ежемесячный ураган. Сам знаешь, о чем я.

Прозвучали визги протеста.

–Этот тип столько загребает на одной рекламе, и лучшее, что он нам готов предложить, – испанское красное!

–Шампанского! Шампанского! Шампанского, или мы все разойдемся по домам!

–Ну и до свидания!

–Только за это мы никуда не двинемся! Фу-у-у.

Одевшись, она неуверенно провела рукой по лицу, осмотрелась по сторонам. Никакого другого выхода отсюда не было, кроме как через студию. Она повернулась, слегка приоткрыла дверь и выглянула наружу. Людей набилось как пчел в улье – по крайней мере такое впечатление складывалось от беспокойной толчеи. Кто-то притащил с собой некий струнный инструмент – будучи богемой, они, видимо, не жаловали механическую музыку – и тренькал на нем пускай не мастерски, но энергично. На помосте для моделей танцевала девушка.

Она высматривала для себя возможность, и когда путь отступления от раздевалки к входной двери стал как можно менее многолюдным, она выбралась и осторожно начала прокладывать дорогу по диагонали из того угла обширной комнаты, пытаясь обеспечить себе уход без сторонних взглядов – или, по меньшей мере, без лишних вопросов.

Попытка была обречена на провал. Кто-то крикнул:

–Глядите, Диана! – И последовал согласованный налет, ее водоворотом затянуло в их гущу. Привычными формальностями они не были обременены.

–Какая красавица! Только посмотрите, какая красавица!

–И трясется, точно испуганная газель. Эх, Соня, почему ты больше так не дрожишь при виде меня?

–Дрожу, дорогой, дрожу; только от смеха, каждый раз, когда тебя вижу.

Когда первые излияния оценок и похвал подошли к концу, она умудрилась оттащить Фергюсона в сторонку.

–Мне надо идти…

–Но почему?

–Не хочу, чтобы все эти люди… видели меня… мне это непривычно…

Он ее неправильно понял.

–Ты о картине, что ли? Потому что это полуобнаженка? – Он посчитал это настолько милым, что немедленно повторил слова всей честной компании во весь голос.

Им это показалось не менее милым; именно это они вечно искали – все необычное. Тем самым она вызвала очередное столпотворение вокруг себя. Девушка по имени Соня схватила ее руку, покровительственно сжала между своими и подула на нее, словно желая удержать некую неосязаемую добродетель, которая в ней заключалась.

–Ах, она все еще так невинна! – сочувственно проговорила она, безо всякого намека на сарказм. – Пустяки, милая. Проведи десять минут наедине с моим Гилом, и ты с этим справишься.

–Как ты? – поинтересовался кто-то.

–Нет, – хмыкнула она. – Это он в моей компании провел пять минут, и у него все получилось.

Они руководствовались исключительно благими намерениями.

Фергюсон отодвинул холст к стене.

–Никому не разрешается смотреть картину. Даже не думайте об этом!

–Она заканчивается ниже плеч! – объявил еще кто-то.

–Так там же бюст, – пылко воскликнула Соня. И тут же добавила, сжимая ее руку: – Не обижайтесь, дорогая.

Если бы ее беспокойство было вызвано той причиной, которую они ей приписывали, то она не смогла бы удержаться от того, чтобы не отринуть его; слишком уж сердечно они старались заставить ее почувствовать себя как дома. А поскольку повод был другим, тревога ее не отпускала. Наконец, она сдалась настолько, чтобы сесть на полу у дальней стены с бокалом непригубленного красного вина с одной стороны и декламирующим белые стихи собственного сочинения эксцентричным молодым человеком с другой. Сидела она там безвольно, но глаза ее расчетливо оценивали расстояние, отделявшее ее от входной двери. Ее руки неожиданно судорожно сжались на полу и медленно расслабились.

–Ах! – возликовал автор белых стихов. – Последняя строчка – в самую цель. Ее красота тронула ваше сердце. Вижу по тому, как изменилось ваше лицо.

Он ошибался.

Кори только что появился через комнату от нее, встал на входе – безошибочно притягиваемый вечеринкой, любой вечеринкой, даже проходящей на другом конце города, как гончая, которую пустили по следу.

Секунды растянулись на мгновения, а мгновения – на четверти часа. Ее глаза, попытавшись найти прибежище на полу, медленно, против желания проследовали по восходящей дуге к фигуре, которая замерла прямо перед ней.

–Подождите, пусть сначала закончит, – приглушенно сказала она. Белые стихи эксцентричного молодого человека никогда прежде – и никогда впредь – не заслуживали столь высокой оценки.

Толстые