Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

году в Равенсбрюк не помнили Лёви. В 1960 году Эстер вернулась в Германию, во многом потому, что они с Ниссимом были пацифистами и не хотели переживать еще одну войну. Немецкое гражданство Эстер это позволяло. Поселившись в Гамбурге, они вместе с мужем открыли прачечную. Семья едва сводила концы с концами.

В Германии Эстер тоже чувствовала себя неуютно. «Всякий раз, когда я видела немца в военной форме, по спине пробегал холодок», – признавалась она в 2015 году в интервью Süddeutsche Zeitung[489]. Эстер было сложно обсуждать Холокост с кем-либо в Германии. Кроме того, ее потрясла новая волна антисемитизма, которую, по ее мнению, немецкое правительство игнорировало. В 1970-е она стала свидетельницей того, как немецкие полицейские защищали ультраправых от протестующих. Этот случай побудил Лёви заняться политическим активизмом. Она вступила в Союз преследуемых нацистским режимом и последние сорок лет жизни рассказывала свою историю в школах, выступала на протестах и исполняла антифашистские песни с группой, которую в 1989 году основала вместе с детьми.

Эстер нашла себя. Она стала выступать на сцене и регулярно давать интервью. Ее потрясло насилие в отношении турецких иммигрантов в Германии и возрождение ультраправой идеологии. Лёви объясняла, что хотела использовать музыку в борьбе с фашизмом. В 2009 году, когда ей было восемьдесят пять, музыкальная карьера Эстер приняла новый оборот: ее пригласили в немецкую хип-хоп-группу Microphone Mafia. Вместе они продолжили высказываться против нетерпимости и фашизма. Основной аудиторией стали молодые слушатели в Германии и за рубежом. Лёви с группой давали концерты от Стамбула до Ванкувера. На сцене миниатюрная женщина с белоснежной короткой стрижкой смотрелась необычно. Она пела на идише, иврите, немецком и итальянском. Эстер шутила, что хип-хоп не самый естественный для нее жанр и ей приходится уговаривать коллег по группе убавить громкость и перестать прыгать по сцене. При этом она верила, что популярность хип-хопа у молодежи поможет противостоять росту нетерпимости. «Мы представляем три поколения и исповедуем три разные религии. Посыл очевиден: музыка объединяет нас независимо от языка и происхождения», – говорила Эстер[490]. Полученные в лагерях уроки, на что способен человек в экстремальных ситуациях, придали Эстер сил жить и говорить во всеуслышание о том, что она считала важным. Незадолго до смерти в 2021 году правительство Германии наградило Лёви орденом «За заслуги». После ухода Эстер Microphone Mafia на сайте написали, как им будет ее не хватать после двенадцати лет сотрудничества и почти девятисот совместных концертов. «Всё это благодаря твоей силе… <…> Твоему смеху, твоей смелости, твоей решимости, твоей любви, твоему пониманию, твоему сердцу бойца»[491]. Эстер Лёви было девяносто семь лет.

* * *

В 1952 году Анита Ласкер вышла замуж за пианиста Петера Вальфиша, друга детства из Бреслау, который был на несколько месяцев старше нее. Когда им было по одиннадцать, они даже вместе выступали на школьных концертах.

«Тогда я не обратила на него внимания, – рассказывала Анита в интервью для Королевского колледжа музыки. – Он был довольно упитанным!» Петер не был в лагере – в 1939 году его перевезли в Иерусалим в рамках программы спасения талантливых еврейских детей. После войны он переехал во Францию. Общая подруга предложила Аните, которая собиралась навестить сестру Ренату – та вышла за француза, – разыскать Вальфиша в Париже. Анита так и сделала и обнаружила, что теперь у них «много общего»[492].

Пара поселилась в Лондоне. Анита, ставшая, как всегда и мечтала, профессиональной виолончелисткой, основала Английский камерный оркестр. У них с Петером родилось двое детей. Рафаэль, как и мама, выбрал карьеру виолончелиста, а дочь Майя – психотерапевта.

Сегодня, в свои девяносто с лишним, она говорит всё так же бодро и прямо и держится с невероятным достоинством. На улице лето, стоит жара, и Анита приглашает меня в дом. Когда она занимает место в кресле с видом на небольшой сад, я понимаю, что вижу всё то же лицо, что и последние несколько лет на фото. Только в обрамлении седых волос. Анита совсем такая же, как на снимке с подругами Хильде Грюнбаум и Элен Рундер, сделанном в Бельзене после освобождения. На нем все трое улыбаются. У Аниты всё под рукой: телефон, ручка, сигареты. Она закуривает и с объяснимой усталостью замечает, сколько раз ее просили рассказать об Освенциме и о том, как ей удалось выжить. Я извиняюсь, но она любезно отвечает на вопросы.

У Аниты никогда не было времени рассуждать о вине уцелевшего. В мемуарах она писала:

Начиная жить заново после войны, я стремилась в первую очередь наверстать упущенные годы и обеспечить нормальную жизнь детям. Думаю, большинство уцелевших чувствовали то же самое. Мне потребовалось много лет, чтобы понять, что нормальность нельзя создать на пустом месте. Как может быть нормальной жизнь, когда вы не решаетесь отвечать на вопросы детей, где их бабушка и дедушка, потому что боитесь непоправимо их травмировать… Обеспечить детям нормальную жизнь означало, помимо всего прочего, оградить их от чувства, что они не такие, как все, изгои. Теперь, спустя пятьдесят лет, я понимаю, что всё это было несбыточной мечтой. В нормальной жизни нет места историям настолько безобразно жестоким, что они кажутся в лучшем случае небылицами, в худшем – грубым преувеличением[493].

Дети Аниты, с которыми она всегда говорила по-английски, – перейти на немецкий, как она объясняла в интервью[494], было бы совершенно невозможно, – воспринимали детство несколько иначе. В документальном фильме «Би-би-си» 1996 года «Playing to Survive» дочь Аниты Майя говорит: «Она не была похожа на других матерей… <…> Если мы спрашивали, она отвечала: „Расскажу, когда подрастете“». Майя добавляет: «Думаю, маме очень помогло написать книгу о своем опыте»[495].

Майя родилась в 1958 году. Она единственная в семье не занималась музыкой профессионально, что, возможно, осложнило ее детскую реакцию на войну, через которую пришлось пройти родителям. Но, как она сама объясняла в одном из интервью, многие дети бывших узников концлагерей страдали от невообразимой трагедии, навсегда изменившей их родителей.

Представьте, вы ребенок и заболели, а вам говорят, как это не раз бывало со мной: «Ты что, умираешь? Может, у тебя нет родителей? Может, ты голодаешь? Какие у тебя проблемы?» Это приводит вас в полное замешательство. Как я могу понять, что чувствую, в чем нуждаюсь, чего хочу, если мне говорят, что всё это несущественно? Это полное отрицание чужого опыта, который становится неважным или незначительным; и хотя никто этого не хотел, такие реакции имеют