Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

и сказал с должным уважением и без боязни, словно чувствуя за своей спиной чью-то могучую поддержку:　

— Пан Шапочник, конечно, понимает, что наши сегодняшние имена — псевдо, не больше. Поэтому мы не будем в обиде, если для него я останусь паном Григором, а мой друг — паном Власиком. Разумеется, только до того времени, когда нам можно будет открыться.　

Пан Власик ласково улыбнулся в бородку, подковкой охватившую подбородок, и в вежливом поклоне склонил голову с маленькой проплешиной на затылке; только побелевшие пальцы, которые он почему-то сцепил на своем впалом животе, выдали его волнение.　

Василий Иванович, будто он и не ожидал иного ответа, удовлетворенно кивнул и предложил всем сесть поближе к столу, чтобы, как он выразился, «беседа была теплее». А еще немного погодя, когда Генка исчез, уставив стол бутылками с мутным самогоном и разнообразной снедью, и состоялся долгий и довольно путаный разговор, из которого вытекало одно: сейчас такое время настало, что нельзя, даже преступно кровным белорусам сводить какие-то свои личные счеты, что сейчас все, кто душой против Советов, обязаны объединить силы и оказывать всяческое содействие вермахту — единственной реальной мощи, способной сокрушить большевиков и всю их коммунию; а какая власть на этой земле после разгрома большевиков установится, кто и какое место в новом правительстве займет — обо всем этом можно будет договориться и позднее.　

Говорил преимущественно тот, который назвался паном Григором. Пан Власик лишь изредка вставлял что-то свое, обязательно со ссылкой на священное писание или какую-то подобную же книгу. И все это с ласковой улыбочкой. Вот и сейчас, едва пан Григор замолчал, заявив, что в этой борьбе, которая только теперь по-настоящему и развернется, все методы хороши, пан Власик немедленно прожурчал ласковым ручейком:　

— И тогда он сказал ему: «Пойди и посмотри на землю ту, на людей, ее населяющих, и на то, что она нам дать сможет».　

— Не понял: кто это и кого на шпионаж так наставлял? — спросил Василий Иванович.　

— Сам Христос одного из своих апостолов этими словами напутствовал, — нимало не смутившись, ответил пан Власик.　

Василий Иванович, когда еще работал в школе, много раз выступал с антирелигиозными лекциями, что только не читал, готовясь к ним, но о таком напутствии Христа апостолу впервые услыхал, даже усомнился в правдивости услышанного:　

— Сам Христос? Своему апостолу?　

Пан Власик испытующе посмотрел на него, словно желая убедиться, что он не иронизирует, но лицо Василия Ивановича выражало только искреннюю заинтересованность, и тогда, молитвенно подняв глаза к потолку, пан Власик торжественно изрек:　

— Ветхий завет, четвертая книга Моисеева, глава тринадцатая: «Вы смотрите землю Ханаанскую, какова она, и народ, живущий на ней, силен он или слаб, малочислен или многочислен, и каковы города, в которых он живет»… Вот такими словами он апостолов своих напутствовал… А чуть позднее Иисус Навин послал двух своих апостолов в город Иерихон, после чего, как свидетельствует священное писание, воины господни ворвались в этот город и «предали смерти все, что в городе, и мужей, и жен, и молодых, и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребили мечом…»　

Торжественно изрек все это пан Власик, с видом победителя посмотрел на Василия Ивановича и сказал:

— Много поучительного мог бы я вам на память из священных книг прочесть, да время не позволяет.　

— Выходит, вся жестокость в нашей жизни — это как бы продолжение деяний самого господа бога? — помолчав, спросил Василий Иванович.　

— Дорогой пан Шапочник, вся земная жизнь — сплошная жестокость! С дня рождения человека и до смертного часа его. А почему, спрашивается? Чтобы исчезло, погибло все слабое, богу неугодное!　

Это было сказано почти с восторгом. И Василий Иванович окончательно понял, что пан Власик убьет человека — не поморщится. Поняв это, хотел сменить тему разговора, но пан Власик опередил:　

— А вы, как я догадываюсь, не распахнули богу свое сердце?　

Елейным голоском пропел, но в его серых глазах на мгновение мелькнула ярая злость.　

Василий Иванович решил: вот он, тот момент, когда можно чуть-чуть приоткрыться без особого риска повредить себе, поставить себя над этими блюдолизами, и ответил резко, вовсе не в тоне всей беседы, где все улыбались друг другу и предпочитали говорить намеками:　

— Интересуетесь, как я к богу отношусь? Боитесь, не равнодушен ли я к нему? — Он заметил, как переглянулись Григор с Власиком, как последний мелким крестиком пометил свой пупок. — Так вот, запомните накрепко: я за свою жизнь такого нагляделся, что бога отрицаю начисто! Попадись он мне — велел бы утащить его в допросную, где лично и спросил бы у него с пристрастием, как он, всевидящий и всемогущий, дошел до жизни такой, что позволил убивать детей малых, куда он смотрел, когда…　

Злость ослепила Василия Ивановича, он, может быть, сгоряча и ляпнул бы что-то лишнее, о чем потом жалел бы, но пан Золотарь воспользовался паузой и, сам не желая того, пришел к нему на помощь:　

— Пана Шапочника, безвинного, большевики многие годы в Сибири мукам предавали.　

Исключительно для гостей сказал это пан Золотарь, но Василию Ивановичу и этих нескольких слов хватило, чтобы взять себя в руки; он криво усмехнулся и будто нехотя подправил пана Золотаря:　

— Насчет безвинного — это вы крепко подзагнули… Ну да ладно, лучше продолжим деловой разговор… Что вы предлагаете конкретно? Зачем сюда пожаловали?　

— Ничего, пан Шапочник, видит бог, не надо нам ничего такого, что как-то особо обременит вас, — немедленно заскользил языком пан Власик, так глядя на Василия Ивановича, словно уважал и любил его — больше некуда. — Единственное, что от вас требуется, — не паниковать, если в этом районе вдруг еще один партизанский отряд обнаружится.　

Ага, вот вы на какую подлость пошли!　

Но спросил сугубо деловито:　

— Господин комендант в курсе?　

Ему не ответили, только переглянулись многозначительно. Все трое.　

— Я обязан поставить его в известность.　

И лишь теперь, словно нехотя, пан Григор сказал:　

— Нужно ли? Ведь мы не сами по себе приехали.　

5

Григорий, посоветовавшись с товарищами, решил уничтожить ту мельницу-ветряк, которую восстановили фашисты. Впереди группы, цепляясь глазами за каждое дерево, за каждый куст, выплывающе из темноты, шли Виктор с Афоней и Ежик — тот самый из местных парней, который при первой встрече на каждый вопрос словно колючками щетинился. Ежик проводник, а Виктор с Афоней — одновременно и разведка, и охранение.　

Виктор шагал рядом с Ежиком и краешком глаза все время видел его, все время был готов решительно вмешаться, если тот нечаянно попытается сделать что-то во вред группе. Чуть