Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

Генка сразу уразумел, как только увидел его. Этот вроде бы неспешно и бесшумно по жизни плывет, а ведь пана-то Свитальского слопал! Ведь меньше чем за год из бродяг в начальники полиции выкарабкался!　

Прикинул все это Генка и твердо решил, что если со стороны Нюськи донос все же последует, то он, Генка, чистосердечно покается: да, было такое дело; она глазенапами постреливала, бедрами заигрывала, но он категорически отверг ее домогательства; вот со зла, с личной обиды баба поклеп и возводит.

Все это основательно и до мелочей продумал Генка, поэтому и вошел решительно в дом пана Шапочника, спокойно ответил на вопрощающий взгляд Нюськи:　

— Мне к самому, дело неотложное.　

Уж лучше обругала бы последними словами, чем вот так, с презрением, плечиками передергивать!　

— Как самочувствие, пан начальник? — однако бодро выпалил он, переступив порог горницы.　

— Ведь не поверишь, если скажу, что худо мне? — усмехнулся Василий Иванович, которому уже до невозможности надоели и утренние визиты телохранителя, и эта фраза, неизменно звучавшая каждый раз.　

Теперь, если придерживаться выработанного ритуала, Генке следовало спросить, а не надо ли чего сделать или передать кому, но сегодня Генка вдруг взял пиджак начальника, повертел его перед глазами и бережно, словно боясь разбить вдребезги, повесил не обратно на гвоздик, вбитый в стену, а на спинку стула.　

Василий Иванович понял, что у Генки есть какая-то важная новость, что, по мнению Генки, его начальник сегодня же должен сходить куда-то, и спросил, вернее, приказал:　

— Выкладывай. И не вздумай темнить.　

— Чтобы я да стал темнить? И кому? Вам? — притворно обиделся Генка и сразу же выложил: — Не ко мне, к нему они приехали, он пусть и докладывает, кто они такие и зачем объявились. С меня и того хватит, что они хозяевами в вашем личном кабинете обосновались!　

Как и рассчитывал Генка, его слова ударили в самую точку, потревожили самое больное, что не давало жить спокойно: значит, пан Золотарь, воспользовавшись моментом, опять ожил, опять закопошился?　

Особенно же зацепило то, что неизвестные в его кабинете как у себя дома расположились. Или пан Шапочник уже снят со своей распроклятой должности?　

Но спросил так равнодушно, будто и не тронули его слова Генки:　

— Кто такие, не знаешь?　

— Разве теперь люди говорят свои настоящие фамилии? Вранье одно… «Бени» они — вот и весь сказ.　

«Бени» — все те, кто имел хоть какое-то отношение к так называемой «Белорусской народной самопомощи». Вспомнилось и то, что разговоры о ней шли с ранней весны, что даже сам Зигель однажды о ней упомянул. И вот теперь «бени» в этих краях объявились. Зачем? И почему пришли не к Зигелю или к нему, начальнику местной полиции? Или Золотарь за время его лежки так обнаглел, что какой-то свой тайный ход копать начал?　

Взбудоражили эти вопросы, заставляли немедленно сделать что-то, однако Генке он сказал спокойно, даже вроде бы с ленцой:　

— Ладно, иди и бди. А те — пусть поболтают, если на большее не способны.　

Генку не обмануло напускное равнодушие начальника, он уловил, что посеял грозу, но вида не подал и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Не спеша шел двором и улицей, с таким скучающим видом шел, что никто и предположить не мог, что от восторга ему, как мальчишке, хотелось скакать на одной ноге. Зато у кабинета пана Золотаря сбросил маску равнодушия и энергично стукнул костяшками пальцев в дверь.　

— Да, да, войдите, — проворковал пан Золотарь.　

Как и предполагал Генка, в этот ранний час гости еще почивали, и пан Золотарь в гордом одиночестве восседал за массивным письменным столом.　

— Если мой умишко не подводит, то медведь сегодня вылезет из берлоги, так что сами должны понимать… Ну, так я пошел? — то ли спросил разрешения, то ли поставил в известность Генка.　

Пан Золотарь понял, что Генка не хочет, чтобы кто-то увидел его здесь; это же было нежелательно и ему, Золотарю, поэтому ответил с излишней торопливостью:　

— Да, да, иди…　

Василий Иванович действительно решил, что хватит отлеживаться, прикрываясь ежедневными визитами Трахтенберга, что пора и на глаза начальству показаться. И он попросил у Нюськи горячей воды для бритья. Она молча подала и воду и чистую рубашку. Ни слова не сказала и позднее, когда, небрежно сунув руку в черную косынку, он вышел из дома. Только у самой калитки догнала и легонько, будто погладив, коснулась рукой его плеча.

4

Фон Зигель принял Василия Ивановича почти сразу, как только он через дежурного доложил о своем желании видеть господина коменданта. Принял сидя за столом. Даже не улыбнулся, хотя бы из вежливости. И Василий Иванович понял, что опоздай он прийти еще на день или два — неизвестно, какой прием ожидал бы его тогда.　

— Господин гауптман, прошу разрешения приступить к исполнению своих обязанностей! — как только мог радостно отрапортовал Василий Иванович, будто и не заметив суровости начальства.　

— Надеюсь, теперь ранения вашей жизни не угрожают? — холодно спросил фон Зигель, глядя не в глаза ему, а на переносицу.　

Атаковал фон Зигель этим вопросом — стало ясно: пузан Трахтенберг, всячески поощряя безделье Василия Ивановича, с самого первого дня докладывал фон Зигелю только правду; наверняка сообщил и о том, что ранения — лишь глубокие царапины.

Оставалось одно — и самому говорить правду. И он ответил с притворным смущением:

— Осмелюсь доложить, господин гауптман, что ранения мои были легкими… Даже очень легкими… Для пользы дела я дома отсиживался, помня о вашем негласном разрешении. Ведь, к примеру, она, даже крепко раненная, — он приподнял руку, лежавшую в косынке, — распоряжения отдавать никак не мешала.

— Впервые слышу, будто я разрешал кому-то бездельничать, — еще более нахмурился фон Зигель.

Василий Иванович потупился, признаваясь, что солгал.

— Впервые слышу и о том, что для пользы дела начальнику иногда нужно сидеть дома, — продолжал наседать фон Зигель.

Теперь, снова глядя в холодные глаза коменданта, Василий Иванович ответил без тени смущения:

— Как я рассуждаю, господин гауптман, любое ранение начальника, полученное им при исполнении служебных обязанностей, всегда способствует росту его авторитета. И чем оно серьезнее, тем большее на подчиненных воздействие имеет. Кроме того, он, начальник этот, в подобный момент кое-что и тайное усмотреть может. Он в это время, извиняюсь, словно бы из засады за подчиненными подглядывает.

— В ваших рассуждениях есть зерно здравой логики, — кивнул фон Зигель и только теперь разрешил: — Можете сесть.　

— Благодарствуйте, — поклонился Василий Иванович и осторожно опустился на самый краешек стула, стоявшего не у стола, за которым сидел господин комендант, а почти