Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

у самой двери; подчеркивал этим, что прекрасно помнит, какая дистанция между ним, Опанасом Шапочником, и господином гауптманом — комендантом целого района.　

Робость начальника полиции и то, что он сам и довольно точно определял свое место, приятно пощекотали самолюбие фон Зигеля, и он решил, что пора напускной гнев сменить на милость:　

— Курите. Если у вас не эта вонючка… Са-мо-сад!　

И снова Василий Иванович ответил тем же словом, которое кажрый раз, когда он произносил его, вызывало тошноту:　

— Благодарствуйте… Не извольте беспокоиться…　

Фон Зигель бросил ему пачку сигарет. В ответ Василий Иванович метнулся к нему с зажигалкой. Некоторое время курили молча, потом фон Зигель возобновил разговор:　

— Что же вы заметили? Когда сидели в засаде?　

— Вроде бы и ничего особенного, — нарочно нерешительно начал Василий Иванович и тут же осекся, словно испугался того, что намеревался сказать.　

— Я жду, договаривайте, — немедленно потребовал фон Зигель.　

— Как мне стало известно, вдруг умерла — ни с того ни с сего взяла и умерла! — одна арестантка. — И торопливо добавил, словно боясь, что фон Зигель остановит его: — Если бы ее ликвидировали, если бы при допросе смерть ее настигла — все это было бы ясно и вопросов не возникло бы. А ведь тут что случилось? Взяла и померла по собственной воле! Будто нарочно ушла от ответа!.. Понимаю, когда перед высоким начальством отчитываться приходится, кое-что и маскировать следует. А в этом случае, если только мне сообщается, кому и какой резон врать? — Помолчал и добавил многозначительно: — Не простая та арестантка была, женой Мухортову приходилась. Тому самому… Изволите помнить?..　

Фон Зигель помнил Мухортова. Вернее, то, что покойный Свитальский именно на него пытался взвалить некоторые свои грехи. И невольно подумалось, а не та ли веревочка и сейчас продолжает виться? Не для того ли и умерла жена Мухортова, чтобы какие-то концы удалось понадежнее спрятать?　

— Когда и за что она была задержана? — спросил фон Зигель по-прежнему спокойно и даже равнодушно, однако Василий Иванович заметил, как сердитые искры мелькнули и угасли в его ледяных глазах, и понял, что теперь Золотарь на остром и здорово зазубренном крючке.　

— Примерно за час до выхода на то задание мне стало известно об ее аресте. Будто бы — за агитацию большевистскую… А потом, уже раненный, когда вспомнил о ней… — Тут Василий Иванович позволил себе сделать длительную паузу. — Самое же неожиданное — в моем кабинете обосновались представители той самой националистической организации, о которой вы как-то упомянуть изволили. О чем-то шушукаются с моим заместителем.　

Упоминание о националистах не произвело на фон Зигеля никакого впечатления, и Василий Иванович понял, что с ведома (или даже благословения?) немецкого командования они здесь хороводятся. Что ж, учтем и это…　

— Вы слышали последнюю сводку нашего командования? — спрашивает фон Зигель, и глаза его неожиданно теплеют.　

Василий Иванович, кривя душой, расплывается в улыбке, намеревается ответить, но фон Зигель не нуждается в его словах, он продолжает с большим пафосом:　

— Это, господин Шапочник, наше по-настоящему генеральное наступление! Прошлогоднее под Москвой — разведка боем, и только! — Тут фон Зигель испытующе смотрит на Василия Ивановича (искренне разделяет его восторг или только притворяется?), но лицо, даже фигура начальника полиции, подавшегося вперед, излучали лишь радость. — Именно в этом году и в большой излучине Дона мы нанесем тот удар, который окажется смертельным для армии Советов! И ту волжскую воду, в которой наши доблестные солдаты омоют от пота свои ноги, мы в хрустальных сосудах будем вечно хранить во всех наших музеях! Каждый ариец, как святыню, будет оберегать ее!　

Никогда еще Василий Иванович не видел фон Зигеля таким возбужденным, и невольно подумалось, что успехи фашистских полчищ, возможно, действительно по-настоящему велики, что Советской Армии сейчас ой как тяжело приходится. И захотелось побыть одному, чтобы обдумать и взвесить все, но жизнь требовала от него выражения восторга, и он улыбался, насилуя себя.　

На его счастье, фон Зигель, похоже, устыдился своей восторженности, он вдруг посуровел и спросил холодно, словно гневался:　

— Когда приступите к исполнению своих обязанностей?　

— Сегодня… Сейчас, если дозволите.　

Фон Зигель кивнул и еще более грозно сдвинул свои белесые брови: нравился ему этот советский каторжанин, внушал почти полное доверие, однако подчиненному вовсе не обязательно знать, что о нем думает начальник; неопределенность лучше всего подстегивает самого усердного человека.　

Вышел Василий Иванович из комендатуры — будто из-под земли вырос перед ним Генка и обрушил упреки:　

— Да как же это вы, пан начальник, осмелились один из дома выйти? Мной брезгуете, так кого другого кликнули бы! Мало ли что случиться может, если человек ранен?　

— Не егози! И вообще я не такой немощный, чтобы меня с боков орясины подпирали! — отрезал Василий Иванович.　

Что-то тайно-грозное уловил Генка и в словах, и в голосе пана начальника, поэтому сразу будто уменьшился ростом, будто слинял с лица. И отступил за спину пана Шапочника: за чужой спиной всегда спокойнее, это каждый умный человек знает.　

И если Генка подкарауливал его у самой комендатуры, то пан Золотарь поджидал около полиции, даже за локоток поддержать соизволил, когда Василий Иванович на крыльцо поднимался. Здесь, на крыльце, и стояли двое в цивильном. Интересно, вся их сбруя — и черные пиджаки с жилетами, и ботинки-лакирашки — из своих или чужих сундуков на свет божий извлечены?　

Эти двое стояли вольно, словно их нисколечко не волновало, какой прием им окажет начальник местной полиции. Однако в глазах металось беспокойство, и Василий Иванович вновь почувствовал себя хозяином положения.　

— Позвольте, пан начальник, представить вам наших гостей, — начал было Золотарь, но Василий Иванович, пожав руку каждого из непрошеных гостей, оборвал его:　

— Еще успеешь познакомить. Когда одни останемся.　

Войдя в свой кабинет, Василий Иванович одним взглядом и сразу схватил, что здесь все осталось по-прежнему; отсутствие даже пылинки — единственное свидетельство того, что тут без него бывали. И он вовсе уверенно прошел к своему привычному месту, неторопливо уселся в кресло с высокой резной спинкой и лишь тогда сказал, глядя мимо людей:　

— Теперь я к вашим услугам, панове. Как меня величают и кем являюсь, то вам отлично известно. Потому и не представляюсь. А как прикажете вас величать-наименовывать?　

Властный тон, каким было сказано слово «прикажете», заставил и Золотаря, и его гостей понять, что перед ними настоящий хозяин района; даже невольно подумалось: а не получил ли пан Шапочник каких секретных указаний от самого фон Зигеля?　

Пан Золотарь даже подался лбом вперед, готовый ответить, но один из гостей коснулся рукой его плеча