Читать книгу - "Донбасский лабиринт - Булат Арсал"

разделение между бывшими заключёнными и контингентом законопослушных граждан. Седой так и не услышал ни разу ни от одного сидельца ни слова по фене. Браниться срамными словами в общепринятом порядке никто не запрещал. Крепкое словечко присутствует в любой армии мира. Возможно, существуют какие-то свои национальные традиции, но русский мат особенный, и он, как ничто иное, облегчает общение и взаимопонимание в армейском коллективе, ускоряет осознание смыслового посыла любой команды от старших к подчинённым и обостряет юмористический подвох в мужских байках и анекдотах. Вообще, русская неизящная словесность обладает недюжинным энергетическим ресурсом. Что же касается блатного жаргона, то у него совсем иная подоплёка: в первую очередь – для понимания сути беседы исключительно между своими и зачастую не для посторонних «фраерских» ушей. В армейском же коллективе такое недопустимо уже только потому, что понятия в нём не могут носить камерно-казематный оттенок. Тут все равны, и по «мастям» никто никого не метит, а если уж и есть принципы, то они присущи другому братству мужчин – боевому.

Что подвигло самого Костю, его бывших сокамерников и прочих «положенцев», не задумываясь, взять в руки оружие, сесть за рычаги самоходок, встать на посту заряжающих, возложить на себя ответственность командиров орудий и целых батарей, когда, казалось бы, вся их прежняя жизнь была посвящена воровству, разбоям и прочим безобразиям, которые никак не предполагали каждодневного труда, усердия и риска для жизни ради простого народа, стариков, женщин и детей, оставшихся за их спинами в разрушенных городах и селениях Донбасса?

Деньги? Неправда, если учесть, что месячное довольствие солдатам выплачивалось ровно на курево и заканчивалось уже через пару-тройку дней после выплаты жалования.

Возможность в общей суматохе боевых действий погреть руки на мародёрстве в заброшенных хатах? Это даже по блатным понятиям называлось «западлом».

Неприкаянность по жизни вне заключения? И это сомнительно, так как возвращение за решётку не было связано с риском для жизни, которая на войне может подойти к концу неожиданно и даже незаметно.

Неужели патриотический порыв – как отчаянное желание отомстить за безвинно убитых мирных граждан и дать по зубам орущим гитлеровские лозунги неонацистам, искренне порвать тех, кто посмел глумиться над памятью их дедов и прадедов, когда-то отстоявших страну от коричневой чумы фашизма?

Ещё в 2015 году в батарее Лёши Фирсова служил молодой паренёк Дима Крым. Он родился в тюрьме и практически всю свою юность и раннюю молодость провел за решёткой. Дима не знал своего деда и даже не ведал о роли своих давних предков в истории ещё Советской Украины. Маму с папой видел давно, в раннем детстве, пока они окончательно не исчезли в лабиринте тюрем и лагерей, а потом и вовсе не стерлись из памяти. Весной 2014 года перевели его из «малолетки» во взрослую зону в Николаеве, когда туда как раз пришли бойцы «Правого сектора». Предложение от них поступило понятное, как три копейки. Они предоставили заключенным право выбора: или сидите дальше, или свобода под чёрно-красным знаменем и свастикой на шевроне. Крым, недолго думая, вышел из строя и согласился идти на Донбасс убивать «сепаратистов». Согласился… А ночью сорвал шевроны, прихватил у пьяного часового ещё один автомат с патронами и был таков… На позиции ополченцев вышел пешком через пару недель скитаний и сразу попросился в армию ДНР. Когда спрашивали, что его подтолкнуло к такому решению, он отвечал незамысловато: «А мне с фашистами не по пути».

Дима никогда не учился в нормальной школе. Вся жизнь его была посвящена воровству и отсидкам. У него не было для примера героического деда-фронтовика. В девяностые и нулевые даже украинское телевидение всё меньше говорило о подвиге советского воина, чаще отдавая предпочтение «героической» войне бандеровцев против собственного народа. Так что же его подтолкнуло к тому шагу, который он задумал ещё тогда, когда якобы согласился служить откровенным нацистам? Неужели генетическая память настолько сильна, что даже без лишней пропаганды даёт о себе знать в кровеносных артериях через поколения, и на свете появляется истинный новый патриот?

Уже позже, когда Седой стал в батарее своим и окончательно влился в боевую семью, именно последний посыл о патриотическом порыве стал для него откровением.

Да! Именно так, а не иначе! Истинный, не показной, не декоративно-театральный, с крикливыми лозунгами на шумных демонстрациях, а именно немой, но искренний, со скрипом в зубах, с играющими от ненависти желваками, стиснутыми до белизны кулаками и ярой ненавистью в глазах. Они действительно воевали за жён, которых у них не было, за детей, которых они никогда не нянчили, за чужих матерей и отцов, потому что многие выросли в детских домах и колониях. Для них всё, что осталось позади, называлось одним ёмким и простым словом – Родина! А те, кто стоял рядом, были братьями. Братьями по оружию. Тут рамсы не попутаешь – все в одной упряжке.

* * *

С мая по август шестнадцатого на огневых позициях южного направления, где стояла батарея Кота, особых боевых эксцессов не было. Стреляли реже, чем в пятнадцатом, но дерзкие вылазки отдельными машинами совершали.

Одна их таких историй была на слуху в бригаде. Её часто пересказывали, добавляя каждый раз всё новые и новые факты, как это иногда бывает, когда какой-нибудь пересказчик из кожи вон лезет, чтобы показать наибольшую осведомлённость или просто желает добавить героизма поступку, который совершили знакомые лично ему люди. Всяк кулик именно своё болото хвалит, а тут такой повод, чтобы сказать: «Был случай в моей (!) батарее (дивизионе, бригаде). Вот какие у нас (!) гвардейцы!» Да и то правду говорят, что если немного не приврать, – историю красиво не рассказать…

После трёх месяцев боевой работы батарея Кота, припарковав орудия, готовилась к отдыху. Личный состав записывался у старшины в очередь на увольнительные. Ещё не успели отстирать и просушить форму, как в тот же вечер расчёты построили и объявили, что просят выйти из строя два экипажа, готовых добровольно вернуться к линии соприкосновения на одну ночь и провести опасную операцию. Суть её заключалась в том, чтобы постараться достать цель, находящуюся на недосягаемом от постоянной позиции расстоянии, глубоко в тылу противника. Выдвигать сразу шесть самоходок к линии фронта глупо, опасно и чревато полной потерей подразделения ещё на подходе, а вот пару машин в разных местах под шумок под нос «коллегам» из ВСУ подставить – дело вполне резонное и стоящее. Надо тут же предупредить неискушённого читателя, что в те героические годы понятие «дрон» встречалось редко и воспринималось как некий управляемый летающий вертолётик из детских игр, не больше.

И главный нюанс – работать нужно было на машинах