Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

— Как удобно.

Взгляд угодника-среброносца заострился, и подлокотник скрипнул под его пальцами.

— Не было в этом ничего удобного, бездушный ты мудак. Я думал, она мертва. Ты это понимаешь? Боже всемогущий, мать твою, когда я вспоминаю, через какой ад прошёл, какую муку — верить, что девочки больше нет, что я подвёл её, как дочь, как жену, как всякую другую душу на этой богом забытой земле, которую я КОГДА-ЛИБО ЛЮБИЛ…

— Успокойся, Габриэль.

Угодник-среброносец стоял, стиснув руки в кулаки. Жан-Франсуа слышал, как колотится сердце в его груди, чуял запах крови и железа в воздухе. Летописец сидел, закинув ногу на ногу, силясь казаться безмятежным. Но тень того нападения, в первую ночь их беседы, висела меж ними, и Жан-Франсуа всё ещё носил шрамы на коже.

— Дэлфин ждёт прямо за этой дверью со свитой порабощённой стали. — Жан-Франсуа неопределённо махнул пером. — И дай ты мне повод его позвать, боюсь, он не будет с тобой ласков. — Летописец склонился ближе, заговорщически шепча. — Бог весть отчего, но наш добрый капитан тебя недолюбливает.

Габриэль обуздал ярость, глубоко вздохнул и опустился обратно в кресло. Сделал ещё один долгий глоток вина, скривив губы.

— Что ж, какое горе.

— Не берусь и вообразить твою скорбь. — Жан-Франсуа ответил Габриэлю такой же улыбкой, закатив шоколадные глаза. — Но раз уж речь о скорбном: как же так вышло, что весть о чудесном воскрешении Грааля до тебя не дошла? Ты ведь не мог уйти далеко, прежде чем она вытащила свой бойкий маленький труп из могилы?

— Я бы предложил тебе спросить Селин. Поглядеть, совпадает ли ложь, которую она выплёвывает тебе, с той, что нашипела мне. Но не дай одной и той же змее ужалить себя дважды, вампир. — Габриэль пожал плечами. — Хотя, думаю, в конце концов это не важно. Тогда я знал лишь одно: девочку, которую я поклялся защищать, убили прямо у меня на глазах. И из-за меня. Совсем как мою Пейшенс.

Угодник-среброносец провёл большим пальцем по имени, выведенному чернилами на его пальцах.

— Знаешь, одно дело — подвести возлюбленную. И совсем другое — подвести своё дитя. Тебе не понять всей глубины этого — ты ведь то, что ты есть. Но когда ты решаешь привести жизнь в этот мир, вместе с этим приходит обещание. Глубокое до самого нутра. Я ощутил его в костях в тот самый миг, когда впервые взял Пейшенс на руки.

Габриэль изумлённо покачал головой, прошептал:

— Боже, она была такой крохотной. Я до смерти боялся, что сломаю её. Отказался, когда Астрид попыталась передать её мне. Но жена поняла. Она знала меня лучше, чем я сам. И когда она вложила этот тёплый маленький свёрток мне в руки, я почувствовал, как ужас во мне просто… тает. Вскипел расплавленным металлом и застыл сталью такой решимости, что ею можно было расколоть землю надвое. Помогает ненавидеть то, с чем сражаешься. Но куда лучше любить то, что защищаешь. И, глядя в глаза своему дитяти, я знал: нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы уберечь её.

Ничего.

— То же самое я обещал Диор. Что прорвусь назад из бездны, чтобы встать с ней рядом. Тогда я не понимал, насколько мне это было нужно. Дыру внутри меня, которую эта девочка начала заполнять. Но за все мили и испытания, что мы делили, Диор Лашанс стала значить для меня столько же, сколько та малышка, которую я когда-то держал на руках.

Габриэль покачал головой, глубоко вздохнул.

— И обеих я подвёл.

Я простился с ней. Прокрался в холодный покой, где мы положили её в ночь перед похоронами. Стояла глухая мёртвая пора после ведьминого часа, голодные ветры завывали среди руин Мэргенна, а хаос битвы сменился горьким знанием цены, которую мы все заплатили за победу. Аарон был с Батистом — они пытались отыскать хоть искру своей любви среди пепла. Лаклан лежал где-то на дне бутылки — последний выживший из отряда угодников-среброносцев, что он привёл на помощь Диор, искал утешения в осадке. Феба была со своими сородичами, рыдала над телом мужа, потерянного, и обретённого, и потерянного вновь.

— А Селин?

— Да пошла она нахер, Селин.

Габриэль зарычал, проведя татуированными костяшками по губам.

— Она всё это, мать её, время знала. О Спасителе. О его проклятии. Сын Бога, которому она поклонялась, обрушил этот ад на всех нас, а она по-прежнему была готова пасть перед ним на колени. Она всадила мне нож в спину. Лгала мне в лицо. О моём отце. Об Эсани. И в конце концов из-за неё я потерял Диор. Да гори моя сестра в аду, мне всё равно.

Я стоял в том холодном покое, глядя на бедное дитя, и раны, что она вырезала на моей щеке, горели от слёз. Её длинные бледные волосы лежали вокруг головы, точно нимб, а сама она была облачена в прекрасный латный доспех, мерцавший в тусклом свете. Но левую руку нарочно оставили обнажённой, всё ещё рваную и истерзанную, — всё, кроме указательного и большого пальцев, оторвало в той битве, что унесла её жизнь.

Весь мир был бурей, и я остался без неё, без привязи. Никакой надежды вернуть солнце. Никакой мысли о лучшем завтра. В конце мне досталось лишь то единственное, что осталось после ночи, когда он постучал в мою дверь.

Месть.

Я сгорал от жажды её — единственный огонь, что ещё мог меня согреть. И, стянув плащ с мёртвого серебряного брата, я взобрался на коня и помчался в воющие ветры. Поклявшись той бедной девочке, что, если я не сделаю больше ничего, прежде чем встречу ад, который так заслужил, я увижу, как Фабьен Восс умрёт у меня на глазах. Отомщу за этот мир, который он уничтожил. И с этим обещанием и прощальными дарами, что вручила мне Диор, я выехал, чтобы покончить с Вечным Королём.

Жан-Франсуа нахмурился.

— Прощальными дарами?

Габриэль лишь покачал головой, и глаза его подёрнулись пеленой. Он смотрел в химический шар, и призраки прошлого мерцали в его свечении.

Я ехал на северо-восток сквозь нескончаемую ночь, вдоль реки Орд, и в голове моей медленно складывался план. Худшая пора зимы скоро минует — и благословение, и проклятие разом. После наступления мертводня весна, лето и осень вместе едва ли длились три месяца, но ни один вампир не способен пересечь свежую