Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

смялся, точно бумага, на моей плоти. Кулак повесы встретил мою челюсть, череп зазвенел от его второго удара, третьего. Но я держалась, кромсая его лицо, его глаз выскочил, когда мой большой палец вошёл по костяшку в глазницу.

Крик его был оборван — окровавленные руки скрутили его голову столь свирепо, что я услышала, как раскололся каждый позвонок в его шее. Тело его сорвало с меня тогда, и оно повисло обмякшим в хватке Вулфрика. Мой мастер был забрызган красным, тёмные глаза горели, кровавый запах висел густо в воздухе со звуком… глотания. Глянув сквозь дыру в стене склада, я увидела Персиваля поверх женщины, впившегося, точно клещ, в её горло. Алекс тоже пила, Туша стонал, пока она давила его в смертельном объятии. Вулфрик сорвал дублет повесы, обнажив бледный торс. И не с рыком, но с молитвой он вонзил клыки в горло повесы.

Я смотрела, как Поцелуй овладевает им, пока Вулфрик пил, глаза повесы вспыхнули. Но эйфория Дивока вскоре скисла, когда он понял — как и я, — что мой мастер не останавливается. Рыча глубоко, глотая глубже, каждый красный глоток подтаскивал того грешника ближе к смерти, которую он так долго обманывал. Слишком раненый, чтобы драться, повеса мог лишь стонать, ужас вскипал в его горле. Под конец, отчаянный, он взглянул на меня, губы шевелились в безмолвной мольбе. И с последним вздохом он просто рассыпался на части.

Он недолго был мёртв — чёрный скелет и обугленная одежда вывалились из хватки Вулфрика. Я глянула на Персиваля, поднимавшегося из руин женщины, которую выпил. Алекс шатко вставала, ресницы трепетали, пепел размазан по подбородку и рукам. И как один — Вулфрик, Персиваль, Алекс — все произнесли один и тот же рефрен. Одну и ту же молитву.

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Я не ведала, что я увидела; холодный ужас омыл большую часть меня. Но в остатке моём было нечто вроде изумления. Ибо, глянув на Алекс теперь, я могла видеть, что прожилки гнили в её коже, слишком-долго-мёртвая тусклость её глаз отступили чуть-чуть. Отметина жестокой руки смерти была как-то приглушена этим…

— Причастие, — сказал мне Вулфрик, там среди пепла. — Так оно было наречено моей праматерью, Иллией. Основательницей нашей Веры. Таинство, призванное спасти эти бедные души в наших собственных бессмертных оболочках, дабы сохранить их от адского пламени, пока все не будут судимы.

Персиваль стоял теперь по правую его руку, Алекс высилась по левую. Вулфрик смахнул брызги крови со щеки, голос его потемнел и сгустился.

— Так теперь ты знаешь, Petit Monstre. Путь, которым все Эсана могут найти спасение. Карать нечестивых, быть его чудовищной рукой на этой земле; всё это наши призвания. Но это — святейшая из наших задач. Бремя и благословение разом. Ибо тяжесть спасённых велика, а ожидание Спасителя долго. Но таков долг проклятых.

Я была изумлена всем этим. Помни, я была взращена богобоязненной девочкой, и вечно я искала способ спасти мою бессмертную душу. Но, глянув снова на Алекс — её глаза чуть острее, её кожа целее, — я задумалась, не могу ли я искупить и душу, и тело разом.

И потому я склонила голову и ответила:

— Доколе не грядёт суд.

Вулфрик, казалось, был доволен этим; огнём и голодом, мерцавшими теперь в моём разуме. И без дальнейших церемоний мы оставили тот пепел там, где он пал, и вернулись в Приорию. Персиваль был в игривом настроении ночи спустя, таская меня по библиотеке на плечах в выказывание своей свежеукраденной силы. Алекс изучала серость своих ногтей, мотки гнилых вен под кожей, отметину смерти, теперь поблёкшую.

Что до меня, я молилась с новообретённым пылом после той ночи. Ныряя в Веру головой вперёд, очертя голову. Я разила грешников со святым самозабвением, каждое убийство — молитва Богу, писанная кровью. Я прочла каждое слово об Эсана в библиотеке Вулфрика сотню раз, я молилась, точно святая, Иллии каждый рассвет и закат, отдавая себя всецело её пути к искуплению. И в мои частные мгновения, одна в моём гробу, я водила медленными кончиками пальцев по жгутам липкой мышцы и кости, что были моим лицом, и я задумывалась.

Это было ночи спустя, когда я снова оказалась под его окном, кровь какого-то мёртвого убийцы на моём языке. Лицо моё было поднято вверх, снежинки прижимали нежные поцелуи к моим векам, пока я слушала, как Лоран играет, — мрачную, но сладкую Memoria Di. Гимн казался как-то уместен, и так захвачена я была его чарами, кровью рождёнными грёзами о том, чем я могла бы быть и стать, что почти не заметила, что Лоран перестал играть.

Я открыла глаза и нашла его на балконе вверху, всего в нескольких футах и целой жизни отсюда. Кожа, как сливки, и волосы, как золото, незрячие глаза к небу. Я гадала, о чём он думает. Гадала, если я украду довольно силы через причастие, не смогу ли я просто заглянуть в его голову, заговорить с ним, как мой мастер говорил со мной.

Но что бы я только могла сказать?

— Ты не убежала сегодня, — окликнул он.

Я застыла; лиса, когда гончие заводят лай. Он говорил со мной, поняла я. Он знал, что я там. Браня себя дурой, я повернулась, снег хрустнул под пяткой.

— Нет, прошу, не уходи. Тебе не нужно бояться.

Я повисла недвижно, в ужасе, большая часть меня желала бежать, но…

— Ты… ангел?

Я фыркнула на это, и на звук он улыбнулся. Хоть он и не видел ничего, он всё же повернул голову ко мне, ветер трепал золотые кудри у его щёк.

— Ты пахнешь, как церковь. Ладан и свечной дым. И у тебя, должно быть, есть крылья, чтобы перебираться через стены каждую ночь. Как твоё имя, мадемуазель?

Я заговорила тогда, мои первые слова к нему, медленно и невнятно:

— …Селин.

Я покачала головой.

— Я не ангел.

Он моргнул при форме моего голоса, но улыбнулся всё равно, криво и с ямочками.

— Что ж, ты не можешь быть дьяволом, мадемуазель Селин. У Падших нет слуха к гимнам, бьюсь об заклад. А ты пробираешься сюда слушать мои вот уже месяцы.

Мне следовало бежать. Повернуться и исчезнуть из его жизни навеки. Гнев Вулфрика был бы безграничен, узнай он, что я открылась этому мальчику, слепому или нет. Обет, что я произносила каждую ночь, велел мне не дорожить никакой смертной связью. И