Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

рукой — вместо того чтобы стыдиться увечья, она привлекала к нему внимание. Мои собственные руки поправили шарф, обернув его туже вокруг лица. Долгий ломоть тишины наполнил пространство меж нами, нарушаемый лишь зыбью и слабым окликом дозорных, что всё спокойно.

— Merci, Селин.

— …За что?

— За то, что делишься со мной. Учишь меня. Думаю, я могла бы спятить, запертая на этой лодке, без тебя. Так что merci. За… всё.

— Пожалуйста. Mon amie.

— Один вопрос, правда.

— Спрашивай.

— Ты сказала, что раны, что оставила тебе Лаура, были так плохи, что ты едва могла говорить. Но теперь ты говоришь прекрасно. Я видела твоё лицо открытым, когда мы дрались с Киарой на Мере. Не картина маслом, спору нет, но и близко не так ужасно, как, по твоим словам, было прежде.

— Нет.

— Тут есть история, которую ты мне не рассказываешь.

Шепчущий хор поднялся непрошено в моей голове; все те голоса, все те жизни, симфония кровопролития и зверства. Но под ним, точно слабые ангелы в небесах, я услышала сладостные ноты сонаты. Плывущие на студёных зимних ветрах, бледные пальцы, нажимающие на клавиши из слоновой кости, на мраморные щёки, и боль во мне была столь реальна, столь глубока, что на миг я пожалела, что прожгла не восемь моих жизней, а девять.

— История. Но та, что заслуживается, chérie. Твоя кровь может резать бечёвку, oui. Но мы сомневаемся, что враги твои будут столь же любезны, чтобы стоять смирно, дожидаясь, пока ты рассечёшь их пополам.

— Надежда не умирает.

— Победы не добиваются надеждой, Диор.

Кивнув, она затушила сигариллу о столб.

— Ты права. К чёрту надежду.

Хрустнув костяшками, она обратила глаза обратно к своей кровавой чашке.

— Давай работать.

IX

БОЖЬЕ СОБСТВЕННОЕ ЧУДОВИЩЕ

— Из болезненного любопытства: сколько тебе понадобилось, чтобы овладеть этим? — пропыхтела Диор.

— Я не назвала бы себя владеющей, Диор.

Она нахмурилась, отдирая влажные от пота волосы с губ.

— Знаешь, когда я бегала с теми карманниками в Лашааме, один из старших жуликов сказал мне всегда держаться на улице с эдакой развязностью. Жизнь склонна выбивать из тебя начинку, говорил он. Так что лучше держаться так, будто родился с большей долей, чем тебе причиталось.

— И к чему ты клонишь?

— Я никогда не была поклонницей скромности, Кастия. Особенно ложной.

Мы были внизу, в затхлом трюме, как всегда, полночные колокола давно отзвонили, песнь океана билась со всех сторон. Диор переводила дух, щёки разрумянились от напряжения, пульс колотился. Мы сидели напротив, окровавленный деревянный учебный меч в руке.

Мы неделями пытались сковать её зачаточные навыки в нечто практическое — соединить мечевые формы, что она выучила у Рейн и моего брата, с сангвимантией, какой мы её обучили. Но при всей её хвалёной развязности Грааль казалась неспособной сосредоточиться на крови и фехтовании разом. Несмотря на её упорство, разум её казался… неспокойным. Рёбра её были в синяках от нашего деревянного клинка, костяшки сини и сбиты, и она наконец рухнула раздражённой лужицей ярости.

— Если хочешь увидеть мастера-сангвиманта в деле, — сказали мы ей, — дождись, когда увидишь Матерь Марин, спущенную с цепи.

— Что-то долгонько ждать корабля, который не придёт, — нахмурилась Диор. — Без обид твоей Приорессе, но она провела всё это плавание запертой в своей каюте. Она не нашла ни следа Габа, хоть и обещала не отдыхать, пока не найдёт. А всё, что она делает, — это, мать её, отдыхает.

— Столетие — долгий срок для сна, Диор. Марин ищет Габриэля так, как только способна. Но империя обширна. Та крупица себя, что она отправила на крыло, не продержится вечно. И, хоть мы и ценим дары твоих солдат каждую ночь, мы обе… — Мы сглотнули тогда, рука к животу. — …очень голодны.

Она пожевала губу, словно раздумывая, говорить ли.

— Тебя это тревожит? Что Марин даже не знает, как начался мертводнь? Я к тому, что всё, что мы делаем, должно разорвать пелену, oui? А мы даже не знаем, как она началась.

— Но мы знаем, чем она кончится, chérie. Тобой.

— Что ж, надеюсь, Марин скоро стряхнёт свою ночную сорочку. Капитан а Коннелл говорит, мы всего в нескольких неделях от Августина. И чёрт знает что нас там ждёт.

— Матерь Марин будет готова. Имей веру, mon amie.

Диор оглядела нас, пристроив одну из последних сигарилл на губах.

— Ты, кстати, выглядишь нелепо. Как мне сосредоточиться, когда ты так одета?

Мы похлопали по матросской робе, в которую были облачены с головы до пят.

— Знаю, одна мудрая женщина сказала однажды, что ради моды всегда найдётся, чем поступиться. Но твоя кровь поджигает всякую Мёртвую плоть, которой касается, Диор. Промасленная роба показалась благоразумнее, чем высокая мода.

Она фыркнула, поднявшись на ноги и расхаживая, точно зверь в клетке.

— Серьёзно. Сколько понадобилось, чтобы стать хорошей?

— Для нас это иначе.

Я уколола наш палец ногтем большого пальца, подняв его. Вены наши были иссохшими, кровь, что нам отмеряли каждый вечер, едва хватало, чтобы сдержать жажду, — Бог весть, каково было Марин. Но всё же мы повелели крохотной капле из ранки подняться в воздух. Она зависла, вращаясь, блестя, точно красный алмаз, меж Диор и нами.

— Душа Вулфрика обитает в этой оболочке. И его знание и сила отчасти ныне наши. Мы не столько учились, сколько… вспоминали.

Она перестала расхаживать, любопытство зажгло её глаза.

— Так ты знаешь всё, что знали они? Все вампиры, которых ты выпила? Все души, что несёшь?

— В некотором смысле. Но это… сложно, Диор. Их теперь много, и порой трудно сказать, где кончаются они и начинаюсь я. Я знаю слова песен, что никогда не слышала. Помню места, где никогда не бывала. Тома их знания стоят на моих полках, если угодно. Но обложки без названий. И я часто нахожу их запертыми.

— А как насчёт Алины Восс?

Мы моргнули, взор заострился.

— Что насчёт неё?

— Ну, у тебя в библиотеке одна из семи Принцев Вечности. Не можешь раскрыть её, посмотреть, каков план её отца? Чего именно Фабьен хочет от меня?

Я заглянула тогда внутрь нас; в тот тёмный, кровавый угол, где обитала Душегубица. Кипящая. Бурлящая. Боже, такая исчадно-адская ярость…

— Думаю, нет. Даже в смерти Алина очень сильна,