Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

— У меня есть обещание, которое надо сдержать. Король, которого надо убить.

Дед снова полез в плащ, извлекая тонкую книгу в старой коже. Герб нашего дома был вытиснен на обложке рядом с инициалами «А. Л.».

— Что это? — потребовал я.

— Дневник. Твоей матери. С описанием ночей перед её уходом из этого города. Ночей, когда она встретила твоего отца. Ночей, когда узнала, что беременна тобой.

Я потянулся за томом, сердце забилось чаще. Но барон отвёл его за пределы досягаемости.

— Подумай о моём предложении, сын. Я подарю тебе это, когда ты подаришь мне ответ. — Он спрятал дневник, вглядываясь мне в глаза. — Она была прекрасной девочкой, твоя мама. Свирепой и верной девочкой. Но более всего — гордой девочкой была моя Ауриэль. Я вижу эту её часть в тебе. Не дай ей ослепить тебя, Габриэль. Прошлое прошло. И кровь есть кровь.

Дед коснулся моей щеки, тёмные глаза горели. Я не отшатнулся. Я видел его сожаление о минувших годах. Его желание, чтобы всё было иначе в годах грядущих. Но без дальнейших слов старик зашагал по проходу, обрамлённый жандармами, и удалился в ночь. Я стоял перед тем алтарём безмолвную вечность, глядя на тёзку, витражные крылья распростёрты, меч пылает. Казалось, воздух тогда похолодел, волосы на затылке встали дыбом, и шёпот, слишком тихий, чтобы расслышать, отдавался эхом под стропилами.

ГАВРИИЛ.

Хмурясь, я зашагал по проходу. Бо́льшая часть меня была разгневана, возмущена — мыслью, что я могу попросту забыть страдания матери. Но, дойдя до порога, я снова услышал те слова — слова, что произнёс Сантьяго в своей проповеди, отдававшиеся эхом по нефу позади меня.

Любовь есть прощение. Любовь есть приятие. Ищите любовь. Принимайте любовь. Лелейте любовь.

— Он попросил тебя?

Я обернулся на голос, заметив кузину в сумраке. Шарлотта стояла в нише рядом со статуей Сан-Хавона, в чёрном, лицо мертвенно-бледно во тьме. Она поправила кожаную повязку на глазу, убрав длинные волосы с губ, и надавила:

— Дедушка просил тебя править?

— А если и так? Ты бы вознамерилась поджечь мне простыни?

Кузина насупилась, рот сжат в нитку. Но я лишь фыркнул в ответ.

— Не бойся, Шарлотта. Я этого не хочу. Ни теперь, ни когда-либо.

— Тебе следует согласиться.

— И что же тогда станут петь обо мне бордельные трубадуры, любопытно?

— Я серьёзно. В конце концов, у меня шанса нет. Не у La Lionne Cendrée. — Она горько улыбнулась, и ожоговые шрамы на лице скривились. — Ты видел, как простолюдины на меня смотрят. Слышал, как шепчутся за спиной. Думаешь, они приняли бы меня на троне? Ту, что жгла их младенцев в колыбелях? Думаешь, есть причина, по которой я охочусь на ублюдков в пограничных городишках по велению деда, а не сижу подле него?

Я оглядел её с ног до головы, заговорив от сердца.

— Я думаю, что солдаты, которых ты ведёшь, пошли бы за тобой в бездну, попроси ты. Я думаю, что мелкие людишки чувствуют нужду чесать языками, даже когда понятия не имеют, о чём говорят. Я думаю, что ты отдала этому городу больше, чем большинство когда-либо узнает.

Маска её на миг соскользнула при этом, и, когда она оглянулась в собор, я увидел в ней ярость, яркую, как огни, что она некогда зажгла на коже этого города.

— Знаешь, когда Ангел Гавриил явился мне в тот день, он спросил: Любишь ли ты свой город настолько, чтобы умереть за него? Я ответила да. Конечно, да. — Она стиснула челюсть, запах пепла в волосах. — Он так и не сказал мне, каково это — жить ради него после.

Я шагнул к ней, быть может, желая утешить, но Шарлотта с рыком развернулась на каблуке и зашагала во тьму. Я последовал медленнее, петляя вокруг Пути Ангелов, вверх по дороге утёса, и мысли бушевали у меня в голове. Наконец добравшись до замка, я обернулся, чтобы взглянуть на город предков, и предложение деда звенело у меня в ушах.

Я солгал бы, сказав, что часть меня не соблазнилась, — та часть, что ещё помнила ту убогую деревушку, того ублюдка, что вырос с пустыми руками. Но бо́льшая часть меня знала, что это пустая греза. В будущем меня ждали не троны и не лордские титулы, а растущая жажда, зреющее безумие и, если повезёт, обещание, сдержанное, прежде чем я заполню неглубокую могилу. Я прошептал его теперь, обратив глаза к бездонной черноте наверху.

— Фабьен…

— ПОШЁЛ ВОН!

Крик повис слабо в воздухе — не настолько далёкий, чтобы бледнокровка не расслышал. Я резко обернулся, когда из переднего двора раздался грохот. Конюшни.

— Аарон…

Я побежал, огибая замок, посеребрённые каблуки молотили по булыжнику, пока сигнальный колокол раскалывал ночь. Я достиг переднего двора как раз вовремя, чтобы увидеть, как сквозь стену конюшни проносится бочка с водой, и расколотые брусья сыплются дождём, пока Аарон ревёт вновь.

— Я сказал, ПОШЁЛ ВОН!

Стражи у конюшни закричали в тревоге, и предупреждение разнеслось по стенам. Подняли копья, зажгли факелы, и я увидел лейтенанта Матьё, выходящего из караульни с обнажённым клинком и рёвом. Я сорвался, бросившись к большому человеку, чтобы остановить его прежде, чем кто-нибудь совершит опрометчивость. Солдаты собирались вокруг зияющей дыры в стене конюшни, горящие арбалеты подняты, когда из неё вышла бледная фигура, плащ струился вокруг него, точно вечерний туман, золотые волосы спадали на мрамор кожи.

— Месье. — Аарон поклонился, поправляя шейный платок. — Прошу прощения за свою вспышку.

Вторая фигура протиснулась мимо Аарона — Батист, застёгивая ремень, ворвался во двор. Глянув ему на горло, я увидел, что воротник расстёгнут, но кожа цела, и в тот же миг угадал всю историю: он пришёл к возлюбленному после мессы, вновь предлагая свою кровь. И с силой, которой я начинал завидовать, Аарон опять сказал ему нет.

Я потянулся к брату, когда он зашагал ко мне.

— Батист…

— Убери от меня руки, Габриэль, — выплюнул он, отдёрнув плечо.

— Тише теперь. Я лишь хотел спросить… ты в порядке?

— В порядке ли я? Когда мой собственный, мать его, муж в ужасе боится ко мне прикоснуться?

— Брат…

Но друг мой не желал больше слушать, протопав мимо меня в замок. Я посмотрел на лейтенанта Матьё, на его людей, на горящие механические луки и сверкающую сталь. Все были встревожены, глаза уплывали к бочке, разбитой