Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

её держался, и, подняв вино, я пил без остановки, и красные струйки текли по горлу, пропитывая рубаху насквозь. Повернувшись к камину, я схватил следующую бутылку, отбив горлышко в нетерпении её осушить. Я глотал из разбитого горла, и не было Бога, чтобы молиться, ни сына, чтобы вымаливать прощение, один во тьме с тем зверем в голове.

Смеющимся надо мной.

Я осел на половицы, губы изрезаны битым стеклом, волоча за собой последнюю бутылку. Нутро моё бурлило, рука дрожала, пока я вгрызался большим пальцем в белый воск, отковыривая печать. И я пил, жалкий, дрожащий, едва не доведённый до рвоты в спешке утопить то чудовище в нутре, убить его, прежде чем оно убьёт меня. Не знаю, когда я отключился, грань меж светом и тьмой, меж смехом и плачем размылась где-то в глубинах моего одурманенного вином рассудка. Но я знал, что вижу сон, когда услышал её голос.

— Габриэль.

Шипение, жестокое, как удар хлыста, режущее мне кожу. И, открыв глаза, склеившиеся от крови, я взглянул на неё, смотревшую на меня сверху, и взор её кипел ненавистью. Сестра моя Селин, окутанная багрянцем, рваная челюсть и сверкающие зубы.

— Ты подвёл меня.

Тонкая рука повела, и тени вокруг меня заклубились, три бледные фигуры теперь сгущались из глубокой тьмы сна. Все мои ангелы — Астрид, и Пейшенс, и бедная, милая Диор, — руки переплетены, глаза незрячи, земля сыплется из их ртов, когда они заговорили.

— Ты подвёл нас.

Селин опустила подбородок, оскалившись.

— И ты подвёл…

Но голос её тогда осёкся, надломившись по краям, а тень за её спиной теперь рассёк золотой росчерк света. Огонь, понял я. Фигура, окружённая им, сотканная из него, поднималась за спиной сестры, точно зори, прежде чем угас дневной свет. Волосы Селин завились, кожа почернела, когда та фигура распахнула крылья. И, пока её поглощало пламя, я услышал голос, отдававшийся эхом под сводчатым потолком наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сам на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом.

— ГАВРИИЛ.

Поглощающее.

Очищающее.

Пламя.

— ГАВРИИЛ.

X

ПОДНОШЕНИЕ

Я проснулся далеко за полдень на следующий день, тело ныло, язык распух. Ночь моя была жалкой, образы, что я видел в пьяных снах, не желали покидать рассудок, стуча в такт кувалдам в черепе. Казалось, в голове моей бушует некая буря, громче растущей жажды, громче ломоты похмелья. Всякий раз, закрывая глаза, я видел их: сестру, ma famille, дорогую Диор, поглощённых тем пламенем.

Я не знал, что всё это значит. Знал лишь, что хочу убраться из этого места. Запах кислого вина висел на моём дыхании, на коже, но первой моей мыслью, когда я выволок свою жалкую тушу из постели, было проверить винный шкаф. И, найдя его неизбежно, трагически пустым, я умыл лицо и отправился искать, чем бы наполниться.

В замке царило оживление — неудивительно, учитывая, как поздно я проснулся. Зажав трубку в зубах, я бродил по парадным коридорам и залам в поисках хоть капли. Прошёл сквозь пиршественную залу, библиотеку, купели со святой водой и наконец набрёл на тяжёлую дверь с дюжиной стражей в тёмной ливрее перед ней.

Я смерил взглядом самого высокого — юнца с чёрными волосами и пушком на щеках.

— Здесь мой дед держит спиртное?

Страж смотрел прямо перед собой, челюсть стиснута.

— Нет, шевалье.

Я прищурился ему через плечо, выдыхая красный дым. Дверь была из железного дерева, окованная толстыми полосами стали, — достаточно тяжёлая, чтобы даже мне было непросто её выломать.

— Что ж, там что-то ценное. Запас дрёма-травы, может? Купчие на замок? Собрание особенно непристойных элидэнских литографий?

— Это оружейная, шевалье. Винный погреб — под кухнями. — Юнец кивнул дальше по коридору. — Туда.

Я хлопнул его по плечу, исторгнув гримасу, хотя от дыхания моего или силы — не знаю.

— У тебя кровь стоит того, чтобы выкурить, малец.

Парень побледнел, но я побрёл дальше и наконец забрёл в кухни замка. Тут снова кипела работа — приготовления к вечерней трапезе шли полным ходом усилиями стайки взмокших служанок. Они кивнули мне «доброго утра», и, вспомнив её вчерашнее предложение, я бегло поискал среди них Одетту. Аппетита у меня не было вовсе, я жевал корку картофельного хлеба, силясь не блевать. Но в задней части кухни я приметил двойные двери и каменную лестницу, ведущую вниз, вниз, вниз.

Винный погреб был тёмным, прохладным, огромным. Ряды деревянных полок тянулись по всей его длине, бутылки пыльного зелёного стекла, запечатанные выцветшим красным воском, львы нарисованы на наклейках. Несмотря на богатство, выставленное наверху, тут наконец я нашёл некий знак апокалипсиса за стенами Леона: ибо, хотя эта кладовая некогда, верно, ломилась от выпивки, осталось лишь несколько сотен бутылок. Прочие стеллажи были забиты припасами — сушёные грибы и копчёная рыба, мешок за мешком гребаной картошки.

Я услышал движение меж полок, звон стекла и шорох шёлка и снова подумал об Одетте. Но, завернув за угол, обнаружил общество куда менее желанное.

Шута моего деда.

Он был в своих выцветших лохмотьях и шутовском гриме, красный мазок размазан по рту в пародии на улыбку, пока он наполнял мешковину бутылками Vin de León24.

— Жаждете, месье Каспьен?

Шут вздрогнул, когда я заговорил, бутылка выскользнула из хватки. Я двинулся было её подхватить, но идиот ухитрился поймать её сам — так же быстро, как жонглировал теми ножами на пиру деда. Вздохнув, он прижал руку к сердцу.

— Семеро Мучеников, ты меня до смерти напугал.

Шут глубоко вздохнул, успокаиваясь, и сумел отыскать улыбку.

— Светлого рассвета, шевалье. Рад снова вас видеть.

— Не сомневаюсь. — Я оглядел стеллажи, мешковину с вином и снова поднял взгляд к его глазам. Больше я ничего не сказал, позволив тишине спросить за меня.

— Мой господин велел мне принести ему бутылку, — объявил Каспьен.

— Или шесть. Рановато для дня, чтобы налегать так крепко?

Каспьен улыбнулся шире, детская проказа в глазах.

— Где-то всегда полночь.

Я медленно протянул руку, взял вино из его руки.

— Мудрые слова.

— Шуты часто говорят мудрейшее.

Глаза мои были прикованы к Каспьену, пока я надламывал печать. Багряный воск был хрупок от возраста, крошился в руке, — долгие годы, похоже, минули с тех пор, как эти бутылки заложили. Выпив глубоко, смакуя тот почти забытый вкус, я провёл костяшками