Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

длинный клинок вскрыл его предплечье до кости. Сколь бы силён он ни был, сражаясь один, Кестрел оказалась бы ему под стать.

Но Лаки не сражался той ночью один.

Я спросил её, как она всё ещё может хранить веру в Бога после всего, что выстрадала. Она спросила, как я могу в ней сомневаться. Я никогда не забуду того мгновения. И, пока люди и холоднокровки кричали и умирали вокруг неё, Шарлотта вскинула то простое колесо из вырезанной рябины у своего горла одной рукой, шагнув к Кестрел без страха.

— Господь — мой нерушимый щит!

Вампир зашипела, рука вскинута против света веры Шарлотты. Лаклан смёл защиту Кестрел в сторону, нанеся удар, достаточно яростный, чтобы расколоть её доспех. Его двуручник глубоко впился в её плоть, но затем переломился, искры полетели, Кестрел пошатнулась.

— Шарли, я велел тебе держаться позади!

— А я сказала тебе, Лаклан а Краег! Я стою с тобой до конца!

Он встретил её глаза, сияющие любовью. Единственное совершенное мгновение во всём том ужасе.

— А я сказала тебе. Это конец.

Коса запела, когда полетела, брошенная из протянутой руки Кестрел. Свет от того колеса был ослепляющим, но он делал Шарлотту лёгкой мишенью во всей той тьме. Кузина моя была многим, летописец, — дерзкой, и яркой, и закалённой в боях. Но она не была полукровкой. Та страшная коса попала в цель, погрузившись глубоко в её грудь, далеко, слишком далеко, Лаклан ревел её имя, пока она падала, вскрытая, точно лань на мясницком крюке.

Лаклан закричал. Ярость. Разбитое сердце. Безумие, спущенное с цепи. Он даже ни разу не целовал девушку до неё. И он бросился тогда на Кестрел, совершенно сорванный с якоря. Наша выучка держать Воссов вне наших голов вбивалась в нас мальчишками в Сан-Мишоне, проста в своей сути: наполни ум шумом и вздором, не думай о своём намерении, не то они его учуют. Но, потерянный в своей ярости, отбросив всякую дисциплину, Лаки был теперь читаем для Кестрел.

Я выволок себя со льда, нюхнув порцию санктуса прямо из фиала, пытаясь поднять клинок.

— Л-Лаки!

Он не внял, двуручник переломлен надвое, его разбитое сердце в огне. Но Железная Дева была холодна, как лёд. Тверда, как камень. Стремительна, как серебро. Я вскрикнул, когда её длинный клинок нашёл его живот, выпустив его кишки на снег. Я качнулся вперёд, в отчаянии теперь, слёзы замерзали в моих ресницах, пока он сгибался, кровь стекала по его ногам, пытаясь удержать своё нутро внутри себя.

Кестрел вскинула меч.

Лаки встретил тогда мой взгляд. Через те тысячу миль меж нами. Я вырастил его из щенка. Спас его из тьмы. И в тот темнейший час он вновь взглянул на меня. Брат, что спас его и был спасён в ответ.

Но он б-был слишком далеко.

Последний угодник-среброносец понурил голову. Слёзы падали, пока он глядел в те тёмные воды.

Он б-был слишком далеко.

Тишина пала в камере Суль-Аддира. Жан-Франсуа почувствовал знакомый яд сарказма, забурливший за его зубами, режущую колкость всего в одном вздохе. Но, глядя на Габриэля, на опущенный взгляд, пока падали его слёзы, летописец смог собрать мало воли, чтобы повернуть нож.

К тому же у него была более ценная жила, что предстояло вскрыть.

— А Аарон? — спросил он мягко, покосившись на Селин.

— Неужто ты не гадал? — ответила Лиат. — Об истинной причине?

Вопрос отозвался эхом в камере.

В голове Жан-Франсуа.

Бледные руки дрожали от предвкушения.

— Так спросила Моргана Лорда павшего Авелина, — сказала Селин. — И, хоть он и знал, что Принц Вечности — и враг его, и лгунья, по правде, конечно же, он гадал. Все мы гадали. Чем была Диор для Фабьена? Дальней роднёй, быть может. Занозой в его боку, несомненно. Famille много значила для Вечного Короля, oui. Но отчего Фабьен был готов отдать столь много, чтобы ею завладеть?

И всё же Аарон покачал головой, когда Моргана задала свой вопрос.

— Яд нежити со словами втечёт тебе в уши.

— Не желаешь ли вкусить моего, Аарон де Косте? — Моргана провела руками по прозрачному кружеву своего платья, по изгибам и теням за ним. — Вкусить ещё меня? Ты молод кровью. И всё же одержим мужским голодом. А мужа своего ты не вкушал уже луны кряду из страха его сломать.

Аарон пятился теперь, неся Пейшенс, волоча раненого Батиста.

— Прочь из моей головы, шлюха.

— А что, если бы муж твой был неломким? — спросила Моргана, скользя сквозь тьму позади. — Сердце его — железо, плоть — мрамор, тело способно вынести убийственную страсть в тебе? Я вижу тени будуара Черносерда на твоей душе, Аарон. Ведаю я, что ты творил.

— …Что значит — неломким? — спросил Батист.

— Не слушай ни единого её слова, любовь моя.

Но чернопалый пренебрёг рыком мужа, не сводя глаз с Морганы.

— Что ты имеешь в виду, мадам?

Глаза Принца метнулись к глазам чернопалого, рубиновые губы изогнулись.

— Как были созданы первые вампиры, Батист, сын Исмаэля? Как явились мы на свет?

— Спаситель. С последним вздохом он проклял тех, кто убил…

— Не последний вздох. Каковы были его слова, Батист?

— Не слушай её, любовь моя, — прошипел Аарон.

Батист поднял горящий факел в окровавленной руке, прошептав:

— Сей кровью обретут они жизнь вечную.

— Его кровь. Та самая святая кровь, что течёт в жилах того дитяти.

— Её можно использовать… — осознал Батист, пульс сорвался с привязи. — Чтобы даровать тёмный дар, в точности как делал Спаситель. Никакого каприза удачи. Никакого броска костей или угрозы тлена. Её можно использовать, чтобы сделать вампиром любого, кого выберешь.

Жан-Франсуа поднял глаза от страницы, прикованные теперь к Селин.

— Боже мой… — выдохнул он.

Но, не обращая внимания на ликование летописца, Лиат неслась дальше.

— Не я, — ответила Моргана. — Лишь тёмный отец мой знает, как это вершится. Обряд, коим можно даровать вечность. Место, где можно отпереть ту дверь. И даже ныне он тянется схватить ключ. Лашанс будет его. И власть даровать вечность — с нею. Все преклонятся. — Принц Вечности подняла одну бледную руку, маня. — Вернись к огню, Батист. Приведи и любовь свою, и сестру мою. Вернись к вечности.

— Вечность…

Батист взглянул на мужа. На любовь, в которой отказала жестокая судьба. Губа его задрожала, слёзы поднялись,