Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

рассыпанные по простыне, или осколки разбитого окна на полу собора. По преданию, мы перебили в Кримсон-Глейде столько вампиров, что снега ещё тринадцать лет спустя были окрашены красным. Но в улицах Августина той ночью пролилось столько крови, что снега растаяли в воду, прежде чем вновь замёрзнуть твёрдым. И в конце концов мы оказались сражающимися на льду.

Он покачал головой и вздохнул.

На красном льду.

Мы отбили Ластбридж, солдаты Леона медленно вдавливались в улицы Августина. Худшие из ран, что я претерпел, теперь зажили — благодаря трём выкуренным трубкам и остаткам крови Фебы. Но её утрата всё ещё резала до кости. Я бился бок о бок с Лаки, как мы делали в дни славы, когда ещё казалось, что во всём этом есть шанс на победу. Но ледяная красная брусчатка была укрыта трупами, столь многие убиты, что я гадал, как вообще может теперь выглядеть победа.

Одна мысль держала меня на ногах. Один свет во всей той тьме.

Основная часть легиона вонзалась к Плас-Сан-Максимилль, но иные остались позади, чтобы застопорить наш натиск. Всякий отвоёванный фут казался милей, но даже в длиннейшую ночь солнце должно взойти, а с ним придёт некое подобие надежды — Мёртвые слабели в его хилом свете. И за то мрачное обещание я цеплялся.

— Мы идём, Диор, — клялся я. — Только держись.

Но, прорубаясь на перекрёсток в нескольких сотнях ярдов вглубь города, я почувствовал, как угасает та малая надежда, что у меня была. Пространство было широким — сход четырёх дорог у широкого канала, некогда место широкого гранитного моста, что вёл дальше в Кёр. Мост был разрушен — чёрный игнис расколол древний камень, точно кулак Божий. Но я с ужасом увидел решение, что выковали Мёртвые ему на замену.

Трупы, летописец. Трупы сотнями. Тела убитых солдат и рабов, отягощённые своей бронёй и сброшенные в канал, навалены друг на друга, пока не образовали жуткий пролёт из мёртвой плоти над той текучей водой. Легион перетёк по нему, вдавливаясь дальше в истекающий кровью город. Но множество пиявок осталось позади его стеречь, и их предводительница устремила теперь холодные глаза на нас с Лаки.

Она была залита кровью, череп, что она намалевала на лице, теперь утонул под маской капающего красного. Часть той крови была Фебиной, я знал это, ярость кипела в моих жилах, пока она шла вперёд, коса в одной руке, длинный клинок в другой.

— Лев и его львёнок. — Кестрел улыбнулась. — Кто падёт первым, любопытно мне?

— Назад, Шарли, — предостерёг Лаклан. — Это дело Габа и моё.

Кузина моя ощетинилась, солдаты рассыпались вокруг неё, оценивая Мёртвых.

— Похоже, тут хватит на всех нас.

— Не хочу видеть тебя раненой, любовь моя. Эта тварь — сам дьявол.

— Я не буду сидеть в сторонке, как какая-то чахлая дева, Лаклан а Краег. Если таково твоё желание, ищи невесту, чьё имя не де Леон. Я стою с моими людьми до конца.

— Я спросила детёныша, которого сразила. — Глаза Кестрел пали на мою кузину. — Спрошу теперь то же и тебя. О пепельная дура, о мать нерождённых рабов, неужто не ведаешь ты, что́ ныне зришь?

Кестрел покосилась на ужас вокруг себя с капающей улыбкой.

— Это конец.

— Подле шатра Восса, — сказала Селин, — снега тоже багровели. Аарон де Косте и Батист Са-Исмаэль вели отходный бой прочь от ставки Вечного Короля, наш мотылёк следовал по их пятам. Батист нёс горящий факел, отчаянно махая им на всё, что двигалось. Аарон бился одной рукой, длинный клинок, что он украл, переломился пополам о кожу какого-то высококровного Железносерда. А через его плечо, бьясь и брыкаясь против его нечестивой силы, была переброшена моя племянница.

— Отпусти меня, злодей!

Их побег удался по большей части благодаря неожиданности — никто и впрямь не ждал, что этот сын Дивока окажется столь безрассуден, чтобы напасть на выводок Вечного Короля. Но де Косте и Са-Исмаэль прорубили кровавую просеку и сквозь Железносердов, и сквозь стену шатра, вырвавшись в ночь и неся теперь к горящему городу визжащую без умолку Пейшенс.

— Опусти меня, кому говорю!

— Тише, дитя, — прошипел Аарон, несясь сквозь тьму.

— Когда папаша Фабьен тебя поймает, он так рассердится!

— Мы несём тебя к твоему истинному отцу! Молчи, умоляю!

Арбалетный болт вылетел из ночи, скользнув по уху Аарона. Он вскрикнул предостережение, отпихнув мужа в сторону, когда ещё один прошипел в воздухе. Батист ударился о снег, Аарон метнул свой сломанный клинок, пробив насквозь грудь одного из рабов-мечников, выступавших теперь из темноты. Безоружный, Аарон ринулся на трёх других, Пейшенс извивалась, точно выброшенная на берег рыба, на его плече. Даже безоружный, одной рукой держа кричащую девочку, он был в форме блестящ, и за горстку ударов сердца все трое лежали раздавленными в окровавленном снегу. Но, обернувшись к мужу…

— О боже, — прошептал Аарон.

— Я в порядке, — прошипел Батист. — Это н-не страшно.

Арбалетный болт торчал из бедра чернопалого, кровь дымилась в ночи. Глаза Пейшенс впились в струю восхитительного красного, пока Аарон помогал мужу подняться на ноги. Но факелы рассекали теперь тьму позади, подбираясь всё ближе.

— Идти можешь? — спросил Аарон.

— Думаю, д-да…

Чертыхаясь, Аарон метнулся обратно к павшим рабам. Пока Пейшенс корчилась и вопила, он сковал дитя сталью, согнув клинки тех мёртвых вокруг её запястий и лодыжек, точно кандалы, и затолкав ткань ей в рот, чтобы заглушить крики. Выдернув болт из ноги мужа, он наскоро перевязал её разорванным плащом. И, одной рукой обняв возлюбленного, другой закинув связанную по рукам и ногам Пейшенс обратно на плечо, Аарон повернулся бежать.

— Отчего ты бежишь?

Челюсть Аарона стиснулась, и, обернувшись, он увидел её. Шоколадные локоны, и платье из прозрачного кружева, и глаза полуночи. Крадущуюся, точно волк на краю древнего костра. Сотни лет — её счёт. Тысячи убийств — её грех. Пятый по рождению Принц Вечности.

— Отчего бежал бы ты от счастья, Аарон Дивок?

— Счастья? — фыркнул Аарон. — Что за безумие ты теперь несёшь?

— Не безумие, — выдохнула Моргана. — Истину я молвлю. Моей царственной кровью клянусь в том. Сложи оружие и вернись со мной ныне, и истинно говорю тебе: ты ещё до конца этого года вкусишь счастья превыше ярчайших твоих грёз.

— Но я не вижу грёз, мадам. С тех пор как