Читать книгу - "Истории с привидениями - Эдит Уортон"

именно сейчас? С тех пор как видел их последний раз, я жил довольно легкомысленно, хотя даже мои самые неблагоразумные поступки не были настолько порочными, чтобы привлечь внимание этих адских глаз, а уж в данный момент я пребывал в состоянии, которое можно было назвать благостным, и не могу вам передать, как это усугубляло ощущение ужаса…

Мало сказать, что глаза были такими же отвратительными, как прежде, они стали еще хуже. Настолько хуже, насколько больше узнал я о жизни, пока не видел их, насколько больше проклятых подтекстов вкладывал в них мой «обогатившийся» опыт. Сейчас я видел то, чего не видел раньше: эти глаза становились все более ужасающими постепенно, их мерзость наращивалась подобно росту кораллов, крупинка за крупинкой, складываясь из множества мелких низостей, медленно, усердно накапливавшихся год за годом. Да… теперь я понял: что делало их такими отвратительными, так это то, что они медленно, но неотвратимо гнуснели…

И вот они зависли в темноте, их опухшие веки нависали над маленькими водянистыми шариками, которые свободно вращались в глазницах, набрякшая плоть верхних век отбрасывала вниз грязные тени; и видя, как их взгляд сопровождает все мои движения, я невольно чувствовал их негласное соучастие, скрытое взаимопонимание между нами, что было еще ужасней, чем шок от их суровости при первой встрече. Не то чтобы я понимал их, но они ясно давали понять, что когда-нибудь пойму… Да, это определенно было самое неприятное, и это чувство с каждым их возвращением крепло…

А они приобрели проклятую привычку возвращаться вновь и вновь. Они напоминали мне вампиров, имеющих пристрастие к молодой крови, только эти наслаждались вкусом чистой совести. В течение месяца они являлись каждую ночь, чтобы потребовать кусочек моей: после того как я осчастливил Гилберта, они не разжимали своих клыков. От такого совпадения я почти возненавидел бедного парня, хотя прекрасно понимал, что оно случайное. Я долго ломал голову, но не мог найти даже намека на объяснение происходящего, кроме того, что оно было как-то связано с Элис Ноуэлл. Но поскольку глаза отстали от меня, как только я бросил ее, едва ли они могли быть эмиссарами покинутой женщины, даже если представить себе, что несчастная Элис была способна уполномочить подобных духов отомстить за нее. Я продолжал размышлять и задался вопросом: не оставят ли они меня в покое, если я покину Гилберта? Искушение было велико и коварно, так что мне пришлось проявить всю свою твердость, чтобы противостоять ему. Милый мальчик, он был слишком очарователен, чтобы принести его в жертву таким демонам. Поэтому я так и не узнал, чего они от меня хотели…

III

Огонь в камине догорел, рассыпавшиеся угли испустили последнюю вспышку, которая осветила морщинистое лицо рассказчика, заросшее седой щетиной. Вжатое в углубление спинки кресла, оно на минуту напомнило гемму из желтоватого камня с красными прожилками и глазами из эмали; но огонь тут же угас, и оно снова превратилось в тусклое рембрандтовское пятно.

Фил Френхем, сидевший в низком кресле по другую сторону камина, положив локоть одной руки на столик позади себя, а другой подпирая откинутую назад голову, неотрывно смотрел в лицо старого друга и ни разу не пошевелился с того момента, как начался рассказ. Он и теперь, когда Калвин закончил повествование, продолжал сидеть неподвижно и молча, поэтому пришлось мне, хоть я был немного разочарован тем, как внезапно оборвалась история, спросить наконец:

– Как долго вы продолжали их видеть?

Калвин, утонувший в своем кресле так, что казался пустой грудой собственной одежды, поерзал немного, словно мой вопрос его удивил. Создавалось впечатление, что он уже наполовину забыл, о чем рассказывал нам.

– Как долго? Ну, время от времени всю ту зиму. Это был настоящий ад. Я к ним так и не смог привыкнуть и по-настоящему заболел.

Френхем сменил позу, при этом его локоть ударился о маленькое зеркало в бронзовой раме, стоявшее на столе у него за спиной. Он обернулся и чуть поправил угол его наклона, а затем принял прежнюю позу: темноволосая голова откинута назад, голову подпирает ладонь, взгляд сосредоточен на лице Калвина. Что-то в его безмолвном взгляде смутило меня, и, чтобы отвлечься от него, я поспешно задал следующий вопрос:

– И вы никогда не пытались пожертвовать Нойесом?

– О нет. Дело в том, что в этом не было необходимости. Он, бедолага, сам сделал это за меня.

– Сделал за вас? Что вы имеете в виду?

– Он измучил меня, измучил всех: без конца изливал на бумаге свои жалкие творения и так терроризировал ими всех, что стал всеобщим кошмаром. Я пытался отвлечь его от писательства – о, чрезвычайно деликатно, как вы понимаете: знакомил с приятными людьми, устраивал так, чтобы он сам почувствовал и осознал, чем на самом деле ему стоило бы заняться. Я предвидел это с самого начала и нисколько не сомневался: когда первый писательский пыл в нем угаснет, он займет наконец свойственное ему место очаровательного бездельника – этакого вечного Керубино, для которого в старомодном обществе всегда найдется место за столом и дамское покровительство. Я так и видел его «поэтом» – поэтом, который не пишет стихов: такой тип хорошо известен в каждой гостиной. Подобная жизнь не требует больших затрат, я уже все за него продумал и был уверен, что с небольшой помощью он продержится несколько лет, а тем временем подыщет себе жену – вдову намного старше него, с отличной кухаркой и хорошо поставленным хозяйством. У меня даже была на примете такая вдовушка… Между тем я всячески способствовал такой трансформации – одалживал ему деньги, чтобы облегчить его совесть, представлял хорошеньким женщинам, чтобы помочь ему забыть свои обязательства перед собственным «призванием». Но все было напрасно, в его красивой упрямой голове жила лишь одна идея. Он жаждал лавров, а не роз, без конца твердил заповедь Готье[17], неустанно корпел над своей вялой прозой, якобы оттачивая ее, пока она не раздулась до бог знает скольких сотен страниц, время от времени посылал увесистую стопку своих писаний издателю, и та, разумеется, неизменно возвращалась обратно.

Поначалу это не имело значения – он считал себя «непонятым гением» и, получая очередную рукопись с отказом, начинал писать другую, которой суждено было составить ей компанию. Потом его реакция сменилась отчаянием, он обвинял меня в том, что я обманул его и еще одному богу известно в чем. Я сердился и говорил, что он сам себя обманул: приехал ко мне с уже готовым решением стать писателем, а я лишь сделал все, что в