Читать книгу - "Истории с привидениями - Эдит Уортон"

я отдавал себе полный отчет в серьезности своего положения. Не подумайте, что до того дня я был орудием разрушения. Нет, я был просто беспечным молодым человеком, который следовал своим наклонностям и отвергал любое «сотрудничество» с Провидением. А теперь я вдруг взялся содействовать нравственному порядку в мире. Я чувствовал себя как доверчивый зритель, отдавший золотые часы факиру и неуверенный в том, что́ он получит назад, когда фокус будет окончен… И все же ореол собственной праведности затмевал мои страхи, и, раздеваясь, я сказал себе, что, вероятно, привыкнув быть добродетельным, я перестану нервничать, как сейчас. К тому времени, когда я лег в постель и задул свечу, я чувствовал себя уже привыкающим: это казалось мне чем-то вроде погружения в одну из самых мягких тетушкиных перин.

Я закрыл глаза и представил себе это «погружение», а когда я их открыл – по всей видимости, не скоро, потому что комната успела выстыть, – стояла необычайная тишина. Меня разбудило странное ощущение, знакомое каждому: будто в комнате было нечто, чего в ней не было, когда я ложился спать. Я сел в постели и вперил взор в кромешную темноту. Поначалу я ничего не увидел, но постепенно какое-то размытое свечение в изножье кровати оформилось в два уставившихся на меня глаза. Я не мог различить черт лица, обрамлявшего их, но сами глаза становились все более и более отчетливыми: они излучали собственный свет.

Ощущение, что на тебя кто-то глазеет, было не из приятных, и вы имели бы все основания предположить, что моим первым побуждением было вскочить с постели и наброситься на невидимую фигуру, которой эти глаза принадлежали. Но нет – я продолжал лежать неподвижно… Не знаю почему: то ли из-за сразу снизошедшего на меня понимания сверхъестественной сути виде́ния и того, что, набросься я на него, я бы поймал всего лишь пустоту, то ли из-за парализующего воздействия, которое оказывали сами глаза. Это были ужаснейшие глаза из всех, какие я когда-либо видел: глаза мужчины, но какого! Первой моей мыслью было, что он ужасно стар, потому что это были ввалившиеся глаза с испещренными красными прожилками набрякшими веками, нависавшими над глазными яблоками, как жалюзи с порвавшимися шнурами. Одно верхнее веко спускалось ниже другого, что производило впечатление кривой ухмылки, а между этими складками плоти, обрамленными скудной щетиной ресниц, сами глаза – маленькие прозрачные кружочки с агатово-черными радужками – выглядели, как кусочки гальки в цепких щупальцах морской звезды.

Но самым неприятным в этих глазах была не их старческая дряхлость. От чего меня действительно мутило, так это от их выражения злобной самоуверенности. Не знаю, как еще описать его: казалось, что эти глаза принадлежали человеку, сделавшему много зла в своей жизни, но всегда умевшему остановиться прямо перед опасной чертой. Это были глаза не труса, а человека слишком умного, чтобы рисковать, и от таившегося в них коварства мне становилось дурно. Но даже и это не было худшим из всего. Пока мы продолжали вглядываться друг в друга, я заметил в них искорку насмешки и понял, что она относится ко мне.

И тут меня обуял гнев, выдернувший меня из постели и бросивший прямо на невидимую фигуру. Но, разумеется, никакой фигуры там не было, мой кулак провалился в пустоту. Пристыженный и замерзший, я нащупал спички и зажег свечи. Комната выглядела как обычно, такой, какой я привык ее видеть, и я, задув свечи, заполз обратно под одеяло.

Как только в комнате опять стало темно, глаза объявились снова. На сей раз я вознамерился объяснить их происхождение с научной точки зрения. Сначала я подумал, что иллюзия могла возникнуть от свечения догоравших в камине угольков, но камин находился по другую сторону моей кровати и был расположен так, что огонь не мог отражаться в зеркале туалетного столика, а это было единственное зеркало в комнате. Потом мне пришло в голову, что это оптический обман, вызванный отражением светящихся угольков в любой полированной деревянной или металлической поверхности, и, хотя в поле моего зрения ни одного подобного объекта не было, я встал снова, на ощупь добрался до камина и затушил тлевшие угольки. Но стоило мне вернуться в постель, как глаза появились снова у меня в изножье.

Значит, это галлюцинация – совершенно ясно. Однако тот факт, что глаза не являлись результатом подстроенного кем-то розыгрыша, ничуть не делал их более приятными. Ибо, если они были проекцией моего сознания, то что, черт возьми, со мной происходило? Я углубился в тайны болезненных душевных состояний, чтобы мысленно представить себе ситуацию, при которой любознательный ум мог оказаться подвержен подобным ночным предостережениям, но так и не смог найти связи со своим тогдашним мироощущением. Никогда еще я не чувствовал себя так нормально, морально и физически, а единственный необычный для меня факт – то, что я пообещал счастье симпатичной девушке, – едва ли мог призвать нечистую силу на мою голову. Но глаза по-прежнему смотрели на меня. Я зажмурился и попробовал представить себе глаза Элис Ноуэлл. Они не отличались особой красотой, но были чистыми, как ключевая вода, и, будь у девушки больше воображения – или ресницы подлиннее, – их выражение могло бы стать интересным. Но такие, как есть, они не производили сильного впечатления, и несколько минут спустя я сообразил: каким-то таинственным образом они превратились в глаза у изножья моей кровати. То, что эти глаза сверлили меня даже сквозь мои опущенные веки, бесило больше, чем если бы я видел их, поэтому я снова открыл глаза и вперил взгляд в исполненный ненависти взгляд таинственных глаз…

И так продолжалось всю ночь. Не могу передать, что́ это была за ночь и как долго она длилась. Вы когда-нибудь лежали в постели без сна, пытаясь держать глаза закрытыми, потому что знали: стоит их открыть – и вы увидите нечто, чего боитесь и что вам отвратительно? Казалось бы: что тут сложного? Но это дьявольски трудно. Эти глаза стояли перед моим мысленным взором и не отпускали меня. Я испытывал vertige de l’abîme[12], и эти багровые веки были краем моей бездны… У меня и прежде случались периоды, когда я испытывал нервозность, когда мне казалось, что ветер опасности дует мне в затылок, но такого нервного напряжения я не испытывал никогда. Не то чтобы эти глаза были грозными, в них не было величия сил тьмы. Но они оказывали – как бы это выразить? – физическое воздействие, аналогичное дурному запаху или слизи, оставленной улиткой. Я не понимал, что им