Читать книгу - "Истории с привидениями - Эдит Уортон"

Уж не знаю, какое воздействие они хотели на меня произвести, но под воздействием, которое они действительно произвели, я схватил свое портманто и рано утром рванул в город. Тетушке я оставил записку, в которой объяснил, что заболел и отправился к врачу. Я и на самом деле чувствовал себя не в своей тарелке – казалось, что эта ночь выкачала из меня всю кровь. Однако добравшись до города, я пошел не к врачу, а к приятелю, там бросился на кровать и проспал десять благословенных часов. Когда я проснулся, была глубокая ночь, я похолодел при мысли о том, что, возможно, меня ожидает, сел дрожа и вгляделся в тьму, но в ее божественной непроглядности не было ни единого зазора, и, поняв, что глаз здесь нет, я снова погрузился в долгий спокойный сон.

Удирая, я ни слова не написал Элис, потому что думал вернуться на следующее утро. Но на следующее утро я чувствовал себя таким обессиленным, что не мог пошевелиться. По ходу дня слабость моя не прошла, как бывает после обычной бессонной ночи, а только усугубилась: эффект от воздействия глаз оказался накопительным, и перспектива снова увидеть их была невыносима. Два дня я боролся со своим страхом, но на третьи сутки вечером взял себя в руки и решил вернуться на следующее утро. Приняв решение, я почувствовал себя намного лучше, так как понимал, что мое внезапное исчезновение и то, что я не оставил записки, было очень горестно для бедной Элис. Спать я отправился с легким сердцем и заснул сразу же, но посреди ночи проснулся: на меня смотрели глаза…

Этого я уже просто не мог вынести и, вместо того чтобы вернуться к тетушке, побросал в чемодан попавшиеся под руку вещи и вскочил на борт первого же парохода, направлявшегося в Англию. Я был таким смертельно усталым, что прямиком проковылял к своей койке и проспал бо́льшую часть пути. Не могу передать, каким блаженством было очнуться после того долгого сна без сновидений и без страха посмотреть в темноту, зная, что в ней не будет глаз…

Я прожил за границей год, потом еще один и за все это время ни разу не видел их даже мельком. Это было бы достаточной причиной, чтобы продлить свое пребывание, даже если бы я жил на необитаемом острове. Другой причиной, разумеется, было то, что за время путешествия я окончательно осознал абсолютную невозможность жениться на Элис Ноуэлл. Я злился на себя за то, что потратил так много времени, чтобы понять это, и мне хотелось избежать объяснений. То, что мне удалось одним махом избавиться и от глаз, и от другой неприятности, придало моей свободе особый вкус, и чем больше я смаковал его, тем больше он мне нравился.

Глаза прожгли такую дыру в моем сознании, что я еще долго пытался разрешить загадку этого явления и мучился вопросом: не вернется ли оно вновь. Но время шло, постепенно я избавлялся от страха, только четкий зрительный образ оставался в моей памяти. Потом померк и он.

Второй год своей заграничной жизни я провел в Риме, где, кажется, собирался написать еще одну великую книгу – самое полное исследование этрусского влияния на итальянское искусство. Во всяком случае, я нашел какой-то предлог в этом роде, чтобы снять солнечную квартиру на площади Испании и бродить по Форуму; там-то однажды утром ко мне и подошел очаровательный юноша. Когда он, стройный, изящный, подобный Гиацинту[13], стоял в лучах теплого света, можно было подумать, будто он только что появился из руин алтаря – скажем, возведенного в честь Антиноя[14]. Но он появился не из алтаря, а из Нью-Йорка, с письмом от (вот уж не ожидал) Элис Ноуэлл. Письмо – первое, которое я получил от нее после нашего расставания, – содержало всего лишь две-три строки с представлением ее юного кузена Гилберта Нойеса и просьбой оказать ему поддержку. Выяснилось, что бедный парень «имеет талант» и «хочет писать», но его закоснелое семейство требует, чтобы он употребил свои «каллиграфические» способности на занятие бухгалтерией. Элис вмешалась и выхлопотала для него шесть месяцев отсрочки, во время которых он должен был путешествовать за границей на жалкие гроши и каким-то образом доказать, что может пером заработать себе на жизнь. Поначалу меня поразили необычные условия испытания: они казались такими же категоричными, как средневековые ордалии[15]. Потом меня тронуло то, что она послала своего кузена ко мне. Я всегда хотел оказать ей какую-нибудь услугу, чтобы оправдать себя – правда, скорее, не в ее глазах, а в своих собственных, – и вот предоставлялся удобный случай.

Думаю, можно с уверенностью сказать, что те, кому предначертано стать гениями, как правило, не предстают перед нами в лучах весеннего солнца на римском Форуме в образе одного из изгнанных богов. В любом случае Нойесу не было предначертано стать гением. Но на него действительно было приятно смотреть, и он был чудесным товарищем. Только когда он начинал рассуждать о литературе, я совершенно сникал. Мне были прекрасно известны симптомы этой болезни: якобы неизменное столкновение его «внутреннего мира» с внешним! Но, в конце концов, существует реальный способ удостовериться в наличии или отсутствии таланта. Всегда – неукоснительно, неизбежно, с неумолимостью законов механики, – всегда его поражало не то, что должно было бы. Со временем я даже начал находить своего рода удовольствие в том, чтобы заранее точно угадывать, какой именно неверный выбор он сделает следующим, и весьма преуспел в этой игре.

Хуже всего было то, что его bêtise[16] не бросалась в глаза. Дамы, которые знакомились с ним на пикниках, считали его интеллектуалом, и даже на званых обедах он сходил за «мыслителя». Даже я, изучивший его до микроскопических подробностей, иногда задумывался: может, и есть у него какой-нибудь захудалый талантик, который он сможет развить и тем удовольствоваться? И разве не в том состоит моя задача, чтобы отыскать его? Он был – и продолжал оставаться – таким очаровательным, что вся моя благожелательность была направлена в пользу этого аргумента, и в течение первых нескольких месяцев я действительно верил, что у него есть шанс…

Эти месяцы были восхитительны. Нойес неотлучно находился со мной, и чем больше я с ним общался, тем больше он мне нравился. Его глупость составляла такую же неотъемлемую часть его очарования, как его ресницы. И он был таким жизнерадостным, таким преданным, таким счастливым со мной,