Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

кишки одной рукой, я, шатаясь, поднялся, Эттьен стонал на булыжнике рядом. Кровь текла вокруг меня, точно вино, клинки сверкали, как солнце на воде, и меч Лаклана сшибался с мечом Кестрел. Но Шарлотта взревела предостережение, дерясь спина к спине с Батистом. Всё больше Мёртвых выливалось из города внизу, проливаясь сквозь разбитые врата, через стены, слишком голодных, слишком многих, слишком поздно. Но всё же я отказывался верить.

После всего, что я выстрадал, всего, что я потерял…

Это не могло так кончиться.

— Довольно?

Слово прозвенело в мёрзлом воздухе, в каждом сердце и уме. Тяжесть его давила, точно гравитация, глубже бездн меж умирающими звёздами, и каждый вздох брался тысячу лет. Иней повис на моих окровавленных губах, воздух был так обжигающе холоден, что больно было дышать. И за Лакланом и Кестрел, дравшимися в переднем дворе, я уловил движение, обернувшись теперь, чтобы узреть сумму всей моей ненависти и ярости.

Он стоял на ступенях замка, двери распахнуты, будто чтобы пригласить меня внутрь. Он был облачён в длинный кафтан из белой шёлковой парчи и кружев, лоснящиеся волосы зачёсаны назад с чела, слишком царственного для любого смертного венца, и снег даже не смел падать на него. Он был в точности таким, каким я его помнил; бескровный, неизменный, бессмертный. Тот юноша, дивный и грозный, выбеленный пеплом столетий без счёта и грехов без меры, бездонные глаза прикованы ко мне, губы изогнуты в малейшей из улыбок.

— Довольно? — спросил он снова. — Старый друг?

Безумие взяло меня тогда, алое и полное. Глаза одичали, клыки обнажены, я подхватил «Доблесть» там, где она пала. И, сорвав фиал с горла, размазав кровь Диор по клинку, я пролетел через тот двор. Мёртвые меж Фабьеном и мной остались пеплом, кровь Диор поджигала всё вокруг меня, когда я взлетел по ступеням.

— ВОСС!

Клинок свистнул мимо его шеи, лишь на волосок от фарфоровой кожи, когда он скользнул в сторону. Я взмахнул снова, вся ненависть отца сорвавшегося с привязи, мужа овдовевшего, безбожного угодника-среброносца за тем ударом, почти ослеплённый слезами в глазах.

Но вновь он шагнул в сторону.

— Ты не сразишь меня, старый друг.

Вновь я ударил, вновь он двинулся, как серебро. Кромка «Доблести» скользнула так близко к чёрному сердцу ублюдка, что его парча разошлась, жемчужные пуговицы закружились в воздухе. Я вонзил клинок к его груди, но его уже не было, и воздух остался холодным и пустым. Он был быстр, как смерть, тот дьявол, и разум его скользил по моему, всякий удар виден прежде, чем падал.

— Так прекрасна.

Мой клинок свистнул мимо его щеки.

— Так совершенна.

Вновь, поперёк его подбородка.

— Вечно лев, какого я сотворил из тебя.

— Ты ничего не творишь! Ты лишь отнимаешь!

Я сделал выпад снова, кровь Диор отблёскивала на кромке «Доблести». Один удар, одна царапина, и я мог покончить со всем, Боже, помоги мне…

— Всё ещё неутолима твоя жажда? Не выучен твой урок? Сколь глубоким будет океан крови меж нами, Габриэль? Где всё это кончится?

Я шагнул вперёд, костяшки белы, слюна шипела сквозь клыки.

— Это кончится сегодня.

— Доблесть косой пошла к его сердцу, вся моя ненависть за тем ударом. В отчаянии Восс поймал моё запястье, мой удар удержан. Но, сделав так, он поставил себя в мою досягаемость.

— Это кончится тобою.

И наконец, наконец-то, моя рука сомкнулась на его горле.

— Кончится ли?

Я замер, пальцы на его шее, лишь в одном вздохе от того, чтобы выкипятить жилы того ублюдка досуха. Но в тот вздох я понял, что вся битва вокруг нас замерла, что весь Сан-Максимилль смолк, и не было теперь движения, кроме снега, что падал с тех погребальных небес. Аарон лежал на спине, безрукий и разорванный, окружённый океаном порченых. Железная Дева стояла над Лакланом, коса вдавлена в его горло. На валах Батист и Шарлотта были окружены грязнокровками, Эттьен во главе их. Со всех сторон вокруг меня солдаты в цветах де Леона кровоточили, задыхались, пойманные под когтями, и клинками, и зубами, тысячи мужчин и женщин в одном ударе сердца, в одном вздохе от своего конца.

Но ни один из тех смертельных ударов не падал.

— Сразить ли мне?

Взор мой вернулся к Фабьену, всё ещё пойманному в мою хватку. Мои пальцы тонули в мраморе его шеи, сила моего отца покалывала под моей кожей. Лишь миг от того, чтобы…

— Я мог бы сразить их всех, Габриэль. И всё же гнева не могу я таить в сердце на того, кто дал мне столь много. Не будь солнце уже зачернено, я наверняка сорвал бы его с неба, прежде чем дать его кричащему свету коснуться её. Столь совершенная грация. Столь захватывающая дух красота.

Рубиновые губы изогнулись.

— Хорошо мне видно, старый друг, отчего ты столь обожал её.

Я услышал тогда мягкие шаги в замке за моей спиной.

Сердце моё застыло, когда слова Восса зазвенели в голове.

Лишь четверо из восьми ныне остались…

Восемь, не семь.

Я встретил его взгляд, мой собственный уже горел слезами.

— Нет…

— Сказал же тебе, — улыбнулся он, — твоя famille ждала.

Высоко в башне Суль-Аддира Последний Угодник-среброносец взял своё вино. Не кубок, но бутылку; последние капли виноградников его famille, ещё одно наследие, обращённое в прах. Он пил без паузы, глотая глубоко и морщась от осадка на дне. Уронив бутылку на камень, он провёл серебряными костяшками по налитым кровью глазам.

— Я говорил тебе о тяжести двух слов, летописец. Сколько силы может таиться в столь крошечных вещах. Сколько сердец было сделано целыми словами столь малыми, как Согласен я? Сколько разбито вздохом столь крошечным, как Всё кончено? Сколько жизней расплетено, сколько душ наполнено, сколько империй рассыпалось силой и опасностью всего двух маленьких слов?

Габриэль покачал головой.

— Но сколько радости и ужаса в одном?

— Папа́?

Одно слово. Выбившее дыхание из моих лёгких и поставившее мой мир на колени. И, разжав хватку на горле того дьявола, я увидел её, будто её вырвали из кисеи моих снов и пересоздали на этой земле. Стройная, как ива, такая юная, Боже, слишком юная. Платье её черно, как во́роньи перья, кожа бледна, как смерть, волосы её мамы и глаза её папы, и она глядела на меня из тьмы.

— Папа́аааа!

Женщина стояла за нею, алебастровая кожа и багряное платье; ещё одна