Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

Челюсть его была квадратной, густые чёрные волосы зачёсаны назад с залысинами мысом, борода заплетена золотом. Плащ из вороньих перьев укрывал доспех из тёмной стали в полную пластину, а на плече его покоилось великое двуглавое оружие, выкованное из того же металла. Рабочий его конец был выделан подобно сдвоенным во́роньим клювам; некий адский брак косы и молота.

— Эттьен, — рыкнул я.

Второй вышел из дверей замка, что распахнулись с могучим грохотом. Она была высока, бледные черты вымазаны кровью так, что лицо её походило на череп. Толстые косы черноты касались её талии, и пластина тёмной стали окутывала её тело, и мёртвые головы украшали всякую поверхность. Великая коса из той же тёмной стали была наготове в её кулаках, вдвое длиннее человека. И когда она вскинула её к парням Бофор, имя её соскользнуло с моих зубов как проклятие.

— Кестрел.

Железная Дева и Чёрный Ворон; тёмные любовники, коли слухам верить. Лишь Богу ведом счёт крови меж ними, но он, верно, мерился океаном.

— Аарон, прикрой парней от Девы! — взревел я. — Я возьму Ворона!

Аарон глянул на меня средь кровавого шума и крика. Его обычно безупречная одежда была теперь залита кровью, фарфоровая кожа припорошена пеплом. Он был окружён морем когтей и клыков, но уделил миг, чтобы встретить мои глаза.

— Бог с тобою, брат.

Свернув вправо, я прорубился к южным лестницам. «Доблесть» пела в моих руках, залпы пылающих стрел обрушивались на стены, шуф-шуф-шуф! наполняло воздух. Но хоть ряды наших врагов и были так тонки, как мы надеялись, Бофоры увязли теперь с Кестрел, а Эттьен косил наших солдат на валах одной рукой. Предоставленный самому себе, Ворон сожрёт тех людей живьём.

Я добрался до верхнего обхода, залитого кровью. Глянув за стены, я увидел, что Лаки и Толман разбили внешние врата, отчаянно пытаясь пробиться сквозь последние внутренние двери. Порченые выливались из вылазных дверей в гущу наших солдат, снега бежали красным. Отвернувшись от изувеченной груды тел, что он навалил, бледные губы Эттьена изогнулись в холоднейшей из улыбок, когда он увидел меня.

— Долгие годы, де Леон. Славный денёк для воссоединения, нет?

Я почувствовал, как его разум обрушился на мой; лавина тьмы и льда. Но хоть Феба и предала меня, я всё же мог бы расцеловать её за дар её крови, когда я захлопнул двери, вытолкнув того ублюдка, и сплюнул красным на мёрзлые камни меж нами.

— Ещё более славный для похорон.

Чёрные глаза прошлись по «Доблести», залитой в моей руке. Улыбка его стала холоднее.

— Думаешь, ты сразишь Принца Вечности посеребрённой щепкой, мальчик?

— Я уже зарубил троих твоих родичей, ублюдок. Сделаем ровный счёт — четверых.

Эттьен натянул свой великий шлем — вновь тёмная сталь, выделанная подобно во́роньему клюву, — вскинув свой молот в салюте. «Доблесть» высоко, я ринулся через мёрзлый камень.

И битва за эту империю была поистине завязана.

Внизу во дворе Аарон и мои братья плясали с Кестрел, серебросталь была их песнью, огонь колесцовых — их барабаном. Дева ринулась в атаку с ещё бо́льшим числом рыцарей Восс при ней, длинные клинки и двуручники в руках. Аарон первым встретил их, бросившись в пасть, когда Эпитафия рассекла воздух, обрушившись на первого рыцаря Восс, закрутившись во второго. Латы разбились, как стекло, и двух холоднокровок отшвырнуло кусками, и они рухнули на стены у меня под ногами и рассыпались в пепел.

Аарон полетел дальше по инерции своего клинка, вонзив пятки, когда приземлился, и пируэтом с колоссальным весом Эпитафии метнулся боком сквозь воздух. Губы мои разошлись в дикой улыбке, когда я понял его цель — не Кестрел и её рыцарей, но тех порченых, что напирали на внутренние врата, держа Лаки и Толмана взаперти. Обрушив Эпитафию, Аарон расколол тех грязнокровок и поперечины надвое. Железное дерево разлетелось в щепу, тела взорвались, и Аарон приземлился под градом крови и сломанной растопки. И с рёвом врата раскололись, наконец впустив тысячи солдат, что роились снаружи.

И вот так прилив повернул в нашу пользу.

Наверху, на валах, молот Эттьена скользнул по моему подбородку, и его доводящий удар отправил меня скользить по мёрзлым стенам. Я ринулся обратно в него, точно ураган, «Доблесть» сверкала в осыпанном пеплом воздухе, и я отправил его лететь вниз по верхнему обходу, кувыркаясь по льду. Но он был снова на ногах во мгновение ока, совершенно невредим.

Вот в чём была беда, летописец. Ибо, хоть я и был столь же силён, как в битве при Дун-Мэргенне, была разница меж тем днём, когда мы штурмовали столицу Никиты, и этим.

— Твоя эгида, — сказал Жан-Франсуа.

— Oui, — вздохнул угодник-среброносец. — Она больше не горела. Хоть мне и сказали, что Диор жива, я не видел её собственными глазами. Быть может, моя вера попросту приняла слишком много ударов за годы, и ничего не осталось во мне, чтобы дать. Какова бы ни была причина, мои чернила не светились, как у моих братьев, что слепили своих врагов, бросаясь во двор. И хоть бессчётные сортирные менестрели объявляли меня величайшим мечником из всех, что жили, Эттьен был маэстро с тем молотом. Сколь я ни был силён, бейся я один, он оказался бы мне ровней.

Но в тот день я бился не один.

Она перевалила через осадную лестницу за моей спиной, Светоносица в пламени. Святые сёстры Сан-Максимилля выливались на укрепления за нею, и Шарлотта вскинула то простое колесо из резного рябинового дерева на своём горле одной рукой, шагнув к Эттьену без страха.

— Господь — мой нерушимый щит!

Яркий свет вспыхнул, вампир отпрянул пред неустрашимой верой Шарлотты. Я ударил, когда он пошатнулся, и хоть плоть Эттьена отвела мой удар, его оружие вылетело из его хватки. Отчаянно стремясь уйти от света колеса Шарлотты, Чёрный Ворон ринулся, врезавшись мне в грудь. Кузина моя взревела моё имя, когда мы оба слетели с валов, сплетённые в объятиях друг друга, и грохнулись на булыжник далеко внизу.

Внизу, в том дворе, Железная Дева теперь вальсировала с братьями Бофор. Их эгида слепила, и долго та пара билась бок о бок с Мёртвыми. Эйрене и Эванджелина спикировали с небес, раздирая темя и лицо Железной Девы когтями с серебряными остриями, и Кестрел бранилась, отступая.

Я слыхал, как говорят, что у близнецов есть язык за пределами слов — что зачастую один знает, о чём думает другой, без всяких слов. И так казалось