Читать книгу - "Живая мертвая девочка - Элизабет Скотт"

ещё до того, как я заканчиваю описывать первую девочку. Йогурт я так и не доедаю. Позже он разрешает мне доесть подгоревший кусок мясного рулета из его ужина перед телевизором, а сам в это время наблюдает за тем, как два врача в сериале спорят о схеме лечения для умирающего мальчика.

— Расскажи мне о них ещё раз, — говорит он, когда в доме уже погашены все лампы, кроме ночника с феей-принцессой, который он воткнул в розетку у меня в комнате. Фея машет волшебной палочкой, разливая по комнате розовый свет.

Я представляю, как она плавится, как из неё вырывается настоящее пламя, яркий огонь. Рэй храпит, а она сжигает его. Он просыпается, когда уже слишком поздно. Вот это была бы настоящая фея-крёстная.

— Красивые, — отвечаю я Рэю. — Они были красивые.

— Во что они были одеты?

Я придумываю наряды: пышные платьица с лентами и крошечные белые носочки, заправленные в изящные туфельки. Именно так он одевал меня много лет — пока платья не начали трещать по швам на бёдрах и груди, пока рукава не стали душить мои руки, оставляя красные следы.

— Жаль, что мы не можем забрать их всех, — произносит он. — Но нельзя быть жадными. Жадность — это плохо. Вот ты сегодня пожадничала, когда съела то мясо. Ты думала, я не замечу?

— Я… — начинаю я и замолкаю, застываю, поглупевшая после рассказов о тех девочках. Совсем забыла, что их здесь нет, что есть только я, в которую он может вцепиться своими когтями.

— Ты можешь загладить вину, — шепчет он мне прямо в ухо, словно жуткий призрак. Горячие руки сжимают меня слишком сильно, но только там, где никто не увидит.

Впрочем, даже если бы он украсил мою шею ожерельем из отпечатков пальцев и бросил меня лежать на улице, никто бы не заметил. Только не в “Тенистых дубах”, где люди слишком заняты тем, чтобы скопить денег на еду для детей и оплату счетов.

Меня нигде никто бы не заметил. Потому что я — пустое место. Меня никому не видно.

Этот жизненный урок мне дорого обошёлся.

29

Я не помню свою первую неделю с Рэем, те дни, когда меня превращали в Алису. Помню только один случай. Один-единственный, который доказал мне: всё, что он говорил — правда. Что никто не собирается забирать меня обратно. Что я должна остаться с ним. И что если я не буду слушаться, случится нечто плохое.

Я очнулась в какой-то момент — вся избитая и переломанная. Рэй спал, храпя прямо на мне. Я извернулась как рыба, выскользнула из-под него и нацепила одежду, аккуратной стопкой лежавшую на столе. Одежду маленькой девочки, которая пользуется блеском для губ со вкусом крем-соды. Одежду маленькой девочки, которая знает, что нельзя выходить на улицу голой.

Обычную одежду маленькой девочки.

В комнате была всего одна дверь. Я открыла её и вышла на парковку, освещённую мигающим, умирающим фонарём. У дороги висела маленькая выцветшая вывеска: «МОТЕЛЬ РУТ 40 — ПОСУТОЧНАЯ И ПОМЕСЯЧНАЯ АРЕНДА».

Через дорогу была заправка — такая, где есть магазинчик с едой и людьми внутри.

Я не стала ждать, пока можно будет перейти. Я побежала. Побежала так быстро, как только могла, прямо к рекламным щитам: «2 КОЛЫ ЗА 2 ДОЛЛАРА!» и «ХОТ-ДОГИ: БЕСПЛАТНЫЕ ТОППИНГИ!»

Машин не было. Внутри за толстым пластиковым стеклом сидела женщина и жевала жвачку, глядя в телевизор. У неё были тёмные волосы, как у моей мамы. Как только я её увидела, то разрыдалась.

Она подняла взгляд. Я ждала, что она встанет. Что она подойдет и спасёт меня. Но она сказала только:

— У нас тут без обуви никому нельзя разгуливать, даже детям. Ты с восьмой колонки?

— Так точно, оттуда, — ответил Рэй и сжал мою руку железной хваткой.

Я заплакала ещё сильнее. Слова наконец-то начали вырываться наружу. Я поняла, что должна заставить её услышать, увидеть, что на самом деле происходит.

А потом Рэй наклонился и прошептал:

— Заткнись или я поеду обратно к твоему дому. Не для того, чтобы отвезти тебя домой, а чтобы убить твоих родителей у тебя на глазах. Чтобы ты увидела, что бывает с маленькими девочками, которые не слушаются.

Я не хотела, чтобы мои родители умерли. И я уже знала, что Рэй это сделает. Что он может и сделает. Он врал о многом другом — «Не двигайся и больно не будет», «Скажи, где ты живёшь и я клянусь, что отвезу тебя домой прямо сейчас», «Быть хорошей — весело и ты ведь хочешь быть хорошей, правда?» — но в этом случае он не лгал.

Он отвёл меня к своей машине. Тогда у него был легковой автомобиль — белого цвета, с узким задним сиденьем. Я до сих пор вижу то сидение, даже с открытыми глазами. И по сей день, когда по телевизору показывают, как люди занимаются сексом в машинах, внутри меня что-то кричит и мне приходится переключать канал или замирать в страхе, пытаясь не показывать Рэю, что мне больно. Потому что моя боль заставляет его хотеть обнять меня. Причинить мне ещё больше боли.

Я сидела в машине. Он заплатил за бензин и мы уехали. Он свернул на длинную проселочную дорогу, вскинул кулаки, а потом боль — внутри и снаружи — размыла всё, сломала всё.

После этого я стала Алисой.

Я — Алиса. А Рэй видит по ночам счастливые сны, которые будят его и тогда он переворачивает меня, вдавливая моё лицо в подушку. Кажется, что задохнуться так просто, но сколько бы я ни вжималась лицом в ткань, сколько бы ни пыталась задерживать дыхание — для меня нет спасения.

Потом он засыпает, закинув на меня одну руку, а я лежу — вся пылающая от острой боли, в липкой мокрой луже. Скоро здесь будет другая маленькая девочка. Настоящая. С тоненькими ручками и ножками, которые Рэй сможет стискивать.

Я хочу, чтобы он забрал её завтра. Я хочу, чтобы эта маленькая девочка оказалась здесь прямо сейчас, заняла моё место. Я хочу, чтобы она стала любимицей Рэя и справилась с его любовью. Мне всё равно, что говорят по телевизору, что твердит проповедник в церкви — мол, дети это сокровища, цветы жизни, особенные создания.

Они сделаны из плоти и крови, как и моя оболочка. Они — вещи, которые можно вылепить по чужой воле. И Рэй хочет этим заниматься. Я не расстроюсь, если он заберёт её. Пускай забирает