Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

Этого вынести она уже не могла. Не раздумывая, взяла Сергея за руку, потянула к себе. Обняла. Поцеловала в губы. Они действительно были сухими и твердыми, неподатливыми.

— Бедный ты мой, бедный… — шептала Лола, целуя губы, подбородок, угол рта.

Теперь, когда она развернула Клычова к себе, его лицо утонуло в темноте. Можно было представить, что это Каэр.

Сергей издал странный, рычащий звук и крепко сжал ее, его губы перестали быть неподвижными.

Просунул руки ей под блузку, провел ладонями по голой коже. Лола тоже вытянула у него рубашку из брюк, впилась пальцами в мускулистую спину. Оба задыхались.

На той стороне одна песня сменила другую. Ритм стал быстрее, грубее.

Сергей взял Лолу за бедра, оторвал от полу, понес. Она обхватила его ногами.

Уперлась спиной в стену.

Он сунул руку вниз. Затрещала ткань.

Набор трусов «Неделька» остался без вторника, подумала Лола и хихикнула.

Сразу после этого ахнула, зажмурилась.

Это не я, это происходит не со мной…

Грудной голос требовал:

Gimme, gimme, gimme a man after midnight!

Take me through the darkness to the break of the day[3].

Лола двигалась в такт музыке, шептала: «Это я! Это я! Это я!»

Сергей тоже бормотал, прямо ей в ухо, нечленораздельное: «Ли… ли… ли…»

25 МАЯ 1992 ГОДА

LOLA HOROWITZ

— С ума сойти! Тетя Белла тут моложе, чем была, — поразилась Нора, разглядывая мамины фотографии со свадьбы.

Лола вздохнула.

— Не говори, завидки берут. За три года моя Клеопатра сменила трех бойфрендов. С двумя просто встречалась, а Джейкоб, он вообще-то бывший Яков Маркович, сделал ей предложение. Выглядит он, сама видишь, максимум на пятьдесят пять.

— Это на ваш американский взгляд. У нас мужчины такие в сорок пять.

— В общем, у мамочки третья молодость, притом что двух первых не было. «На склоне лет я сызнова живу». Сравниваю с собой — депрессую. У меня за всю жизнь был один не любивший любовник да один, как выяснилось, тоже не любивший муж.

Ляпнула — и прикусила язык. У Норки-то вообще никогда никого не было.

Но та не обратила внимания. Заинтересовалась мужем.

— Ты про свой развод тогда толком не объяснила. Что у вас произошло?

— Обычная пошлая история. Случайно узнала, что Горовиц трахает пациентку. Он помимо всего прочего еще и дурак. Ты знаешь, я у него была medical secretary — все аппойнтментс через меня. Что это, смотрю, мисс Фернандес к нему на прием зачастила, причем всякий раз, когда он меня отправляет или в иншуранс, или в налоговую, или еще куда-нибудь. Знойная такая сисястая пуэрториканка, мечта бруклинского задрота. Я установила у него в кабинете бэби-монитор с видеозаписью. Полюбовалась на хоум-порно. Ну и на фиг, думаю, ты мне такой нужен? Не то чтоб у нас был брак по безумной любви.

— Ты его не любила? А зачем вышла?

— Слушай, я когда к нему в кабинет устроилась работать, у меня вообще ничего не было. Снимала с подругой студио на двоих, в Бронксе, у черта на куличках. А у Горовица частная практика, машина «олдсмобиль», двухэтажная квартира. Ты не представляешь, как мне всего этого хотелось — нормальной жизни, не считать центы, ну и вообще всего. По тогдашним моим обстоятельствам он казался мне прямо Рокфеллером. Что ты смотришь с суровым осуждением? Мне было почти тридцать, большой любви, да и маленькой я уже не ждала. А этот гусь рассудил, что будет очень удобно: секретарша на него будет пахать без нормированного рабочего дня, зарплату платишь собственной семье, а заодно всегда можно вдуть. Он был фетишист, Горовиц. Заводился только в медицинском кабинете. Дома мы почти никогда сексом не занимались, а вот по-быстрому, пока пациенты ждут за дверью — это за милую душу.

Норкины глаза под очками замигали. Должно быть, представила себе эту картину.

— И что ты? Забрала дочку и ушла?

— Вот еще. Я его ушла. И ободрала как липку. У меня был классный лойер. С видеозаписью, сказал, ваш муж не открутится. Секс с пациенткой — это гудбай лицензия. Всё отдаст, не пикнет. Так что получаю саппорт на себя и Машку плюс еще он мортгидж выплачивает. Ездит теперь на «форде», Казанова в белом халате. Снимает ван-бедрум.

— Это однокомнатная? Как моя?

Лола обвела взглядом Норкин апартамент, расстраивать кузину не стала.

— Примерно.

Надо было, конечно, поселиться в отеле. Не пришлось бы ездить из этого Конькова, жрать Норкины с позволения сказать завтраки, переживать, что согнала родственницу с дивана на раскладушку. Еще и псиной всё пропахло.

Господи, а ведь я когда-то тоже так жила! Все так жили. И продолжают. Нет, у них тут стало намного хуже, чем было.

Москву она запомнила совсем не такой. Десять лет назад, когда уезжала, город был сероватый-тускловатый, но по крайней мере чистый. И в нем был порядок, даже слишком много порядка — до удушья.

А сейчас ехала из Шереметьева, похожего на полутемный сарай, и думала: это не Москва, это какая-то Манила, только без ярких красок и зелени. Но по Маниле едешь в круизном автобусе, а не в прокуренном ветхом такси. По всей улице Горького (она у них теперь Тверская) стояли плохо одетые люди, продавали с рук всякую мелочь. На светофоре около Художественного театра на самой кромке тротуара бабушка держала в одной руке два пучка зеленого лука, в другой банку сгущенки. На кино про гражданскую войну — вот на что это похоже, подумала Лола.

У Норки в комнате весь подоконник тоже был заставлен банками, в которых рос лук. Она сказала, до появления весенней зелени многие так добирают витаминов.

— А дядю Володю она вспоминает? — спросила сестра.

— По-моему нет. Мама вообще прошлое никогда не вспоминает, по крайней мере вслух. Счастливое устройство психики, такое вечное here and now. Помогает адаптироваться к любой ситуации. Когда я их четыре года назад — спасибо Горовицу — смогла перетащить в Америку, папа сразу как-то съежился, стал хворать. Мама тоже будто заледенела. Потом он умирает… Ну, ты помнишь, как я тебе по телефону истерила: что я наделала, сорвала стариков, папу угробила, с мамой вообще непонятно, как теперь будет. А она, представь себе, встряхнулась. Огляделась. И — как спящая красавица из гроба. По американским понятиям ее 62 года — это самое начало золотого возраста. Медовый месяц у нее в Акапулько,