Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

верила. Жизнь наконец началась! В двадцать пять лет, когда уже поставила на себе крест!

Но Каэр всё не звонил и не звонил. Свой телефон она оставила, а его номер записать не догадалась.

Через неделю возненавидела телефонный аппарат, около которого просиживала все вечера. За то что черный и за то, что по нему звонят не те. Еще через неделю сказала себе: забудь про него.

Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь на бархат алый,

Скользнул по ней улыбкой нежною,

Скользнул — и поезд в даль умчало.

Не валяйся во рву некошеном, тем более что ты не красивая и не очень молодая. Случилось то, на что ты уже не надеялась, и спасибо. Мы едем-едем-едем в далекие края.

Стала двигать отъездную процедуру. А еще через пару недель Каэр вдруг объявился. Позвонил как ни в чем не бывало. Ты, говорит, что сегодня вечером делаешь?

Понеслась к нему. Осталась на ночь. До утра почти не спала, смотрела на него, чувствовала себя счастливой. Думала: отъезд подождет. А может быть…

Но Каэр снова пропал, надолго. Всё повторилось. Только теперь у Лолы был номер, и она несколько раз, усмирив гордость, звонила. Однако у Каэра телефон был с автоответчиком, иностранной новинкой. Трубку он никогда не снимал. И не перезванивал.

Погоревав, Лола опять начала двигать бумаги. И опять, на этот раз через полтора месяца, Каэр ее сбил.

Так оно и тянулось. То объявится и, как Тоцкий Настасью Филипповну, «развратит, распалит». То опять надолго исчезнет.

Докатилась до того, что часами торчала у его подъезда. Однажды увидела, как он выходит из такси с умопомрачительной брюнеткой, в обнимку. Оба хохочут. В другой раз Каэр привез блондинку, тоже очень красивую, не Лоле чета.

Со временем — не дура — вычислила его модус операнди. Она у Каэра проходит по категории резерва, причем второго или третьего разряда. Звонит, когда охота потрахаться, а никого получше вызвать не получается.

Но даже и с этим унизительным знанием Лола не порвала ниточку, всё держалась за нее. Лучше так, чем никак. И откладывала, откладывала отъезд, презирая себя.

Компульсивная обсессия (вот как это называется) была купирована не усилием воли, которой у Лолы совсем не осталось, а внешними обстоятельствами. В декабре она узнала — не от Каэра, а от девчонок на работе, — что «красавчик» женился на дочери министра и переехал жить за город. Ныне отпущаеши, сказала себе Лола. И включила третью скорость. Наконец сдала все документы вместе с заявлением. Получила загранпаспорт. Уволилась, выписалась. Одним словом, сожгла мосты.

Всё. Виза проставлена. Чеки Внешторгбанка на 200 валютных рублей получены. Послезавтра вылет в Вену, а там, Машка обещала, будет ждать вызов в Америку из HIAS.

Когда Макс позвал фотографироваться на память, Лола села с краю. Соседи улыбались камере, Жанка даже подмигнула, а Лола вымучивать веселость не стала.

Вернулась к столу. Смотрела на всех, как через стекло. Нет, через бинокль. Они были вроде близко, а на самом деле далеко. Они все вместе. Она одна. Они останутся, а она навсегда отсюда исчезнет.

Повернула голову вправо — туда сел Клычов, человек-невидимка. И вдруг заметила, что она тут не одна с похоронной физиономией. У Клычова лицо было еще мрачней. Но он, поди, вообще никогда не улыбается.

Что-то торкнуло — сказала:

— Ну и лицо у тебя, Клычов. Как у покойника. Знаешь, на похоронах в крематории говорят: «Подходим к гробу, прощаемся». Ты за десять лет так и не научился улыбаться?

Он повернулся. И спокойно так, даже лениво:

— Я и есть без пяти минут покойник. Пришел попрощаться.

— Ты… тоже?! — ахнула Лола.

Да нет. Не может быть!

Удивился и Клычов.

— В смысле — «тоже»? Тебе-то с чего прощаться?

На «тебе-то» она разозлилась. Еще и серый Серега будет на нее смотреть сверху вниз. Как будто она не способна ни на какие поступки!

Скажу ему, подумала. Пусть знает. Какая разница, все равно послезавтра меня тут уже не будет.

И сказала. Что уезжает навсегда. В Америку. У вас тут всё останется прежним, тысячу лет ничего не изменится, будете жить как партия прикажет. А у меня начнется новая жизнь. Не похожая на вашу.

— На ихнюю, — ответил Клычов, мотнув коротко стриженной башкой на остальных. — Моя жизнь поворачивает за угол. И наверно скоро закончится. А ты, Лола, молодец. Дуй отсюда. Тут никогда ничего не будет.

Лицо у него сделалось каким-то мертвенным.

Лола спохватилась, что она всё про себя да про себя.

— Сережа, что с тобой? Господи, ты болен?

Ну конечно! Худой, бледный. Она со своей похвальбой, а у него наверно рак. Вот кому по-настоящему одиноко и страшно. Еще эти все веселятся, собираются снова отплясывать.

— Пойдем куда-нибудь поговорим. — Огляделась. — За кулисы. Покурим. Расскажешь, что с тобой. Мне можно, я ведь уезжаю.

Жанка затеяла опрос: под какую музыку танцевать. Никто не обратил внимания, как они прошли к боковой лесенке, поднялись на сцену, отодвинули край занавеса.

— Чем ты болен? — спросила Лола, когда они оказались в сумрачном, пропахшем пылью пространстве.

— Ничем. Тоже уезжаю. Помнишь песню: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону». Только наоборот. На запад едешь ты, а в другую сторону — я.

Никакой он не дикий. И не бирюк. Умеет говорить нормально. Просто немногословный.

— В какую «другую»?

— В Афган. Прямо завтра. В такое место, откуда возвращаются или калекой, или в гробу. Так что, пожелай мне. Если смерти, то мгновенной. Если раны — небольшой.

И улыбнулся — оказывается, умеет. Лицо ожило, потеплело. Но все равно осталось очень грустным.

У Лолы заволокло глаза от жалости. И от стыда. Она носится со своими смешными, жалкими, бабьими страданиями, а тут настоящая, огромная трагедия. И прощается Сергей не с прежней жизнью, а вообще — с Жизнью. Он поедет не в Вену, а в ад. На муки, на гибель.

Клычов стоял, смотрел в зал через щель в занавесе. Его лицо было расчерчено на две половины, светлую и темную. Живую и мертвую.

А на той стороне Лидка с Жанкой отплясывали под «Аббу».

Dancing queen,

Feel the beat

From the tambourine, oh yeah![2]

Кто королева, а кто субретка, было видно. Самотина царствовала, Мышкина кривлялась.

Сергей смотрел на танцующих женщин остановившимся взглядом. Будто из-под земли. Облизнул губы — они, наверное, пересохли от горечи, которую он сейчас должен был испытывать.

— У тебя кто-то остается? Девушка есть? — дрогнувшим голосом спросила Лола.

— Никогда не было. И