Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

Отец, конечно, отказал. После того, как отменили премьеру его дурацкой «Аэлиты» — похерили весь фестиваль, папочка сначала подепрессовал, потом загорелся новой идеей. Кроме Москвы, мол, есть другие города. Где родился, там и пригожусь. Написал в харьковский театр, послал план-проспект целой серии спектаклей. Дочка-эмигрантка ему поломала бы анкету.

Былая жалость к отцу сменилась злобой на его инфантильный эгоизм. Двигатель повысил обороты.

Но ничего не попишешь, план пришлось скорректировать. Он не отменился, но отсрочился. Требовалась тщательная подготовка.

Во-первых, Лола перевелась в своем жалком Педе с дневного на вечернее. Чтобы при эмиграции не выплачивать государству компенсацию за образование. Ходила только на занятия по английскому, лекции прогуливала. Сессии сдавала без проблем, с вечерниц спрос невелик.

Во-вторых, подыскала работу, которая пригодится в Америке. (Лившицы осели там, и Машка написала, как надо действовать, чтоб не загреметь в Израиль). Лола устроилась в машбюро издательства «Прогресс», выпускающего книги на иностранных языках. Машинистки везде нужны. Приедешь за океан — сразу верный кусок хлеба, на первое время.

Подготовка растянулась на целых семь лет. И не только из-за папочки.

С ним Лола проблему решила намного быстрей. Безжалостно. Как он того и заслуживал.

Повадилась утром спускаться к почтовому ящику сама. Харьковское письмо с вызовом порвала и выбросила. Папочка решил, что он тамошний театр не заинтересовал, снова надолго впал в уныние, однако своих креативных амбиций не оставил. Брался за мелкие проекты, надеялся на чудо. В семьдесят седьмом открылся огромный дом культуры завода АЗЛК. Старый кретин воспламенился: они меня знают и помнят, обещали перезвонить.

Из ДК позвонили, когда дома была одна Лола. Сказала, что Владимир Григорьевич собирается в Израиль — на том конце повесили трубку.

Наконец в позапозапрошлом году, когда папочка перед ноябрьскими не смог получить вообще никакой работы, даже самого завалящего концерта, осада наконец закончилась. «Уезжай, Лолочка, живи своей жизнью, мы с мамой уж тут как-нибудь докоптим». С трагическим видом подписал.

А дальше была черная комедия, главный жанр всей Лолиной жизни. Снова добыла вызов, собрала все документы, явилась в проклятый ОВИР, а гадина с химзавивкой, оказывается, три года как ушла на пенсию. Новая тетка взглянула на отцовское согласие равнодушно, вернула обратно: это не требуется. Тут уж Лола взъярилась на себя. Три года, три года жизни псу под хвост!

На этом сага не завершилась, но теперь тянула уже сама Лола — нитку, которая была тоненькая, но всё не рвалась. Разорвалась только недавно… Теперь здесь совсем ничего не осталось, ничто больше не держало.

Сидя за столом, она смотрела на других девчонок, которые были уже не девчонки, а женщины. Вот Самотина, родившаяся с золотой ложкой во рту. У этой по женской линии всегда всё было и всегда будет шикарно. Катька Морозенкова светится тихим счастьем — никаких сомнений, что они с мужем «голубок и горлица, никогда не ссорятся, дружно живут». По Жанке видно: у шалавы кобели не переводятся. От сладкой жизни она даже перестала быть страхолюдиной, а десять лет назад Лола смотрела на Жанкину рожу, утешалась а-ля Наташа Ростова «есть такие, как мы, есть и хуже нас». У Норки никого нет, зато удачный характер. Ее безоблачность в последнее время Лолу сильно раздражала. Еще и поэтому пересела на другой конец.

На парней Лола тоже смотрела. Так, как привыкла смотреть на всех мужчин. Хоть чем-то напоминающие Каэра ей нравились, прочие оставляли равнодушной.

На Каэра немножко похож Дружинин. Не внешне. Каэр не такой конфетный красавчик, он намного интересней. Но чувствуется то же трудно определяемое, но сразу ощутимое качество, которым выделяются мужчины, прогибающие жизнь под себя. Как будто у них на всё есть право и для них «невозможного мало». Привычку без конца вставлять в свои мысли цитаты из русской литературы надо похерить, сердито подумала Лола. В новой жизни эта фигня не пригодится. Учись сыпать цитатами из английской и американской классики.

Сразу вспомнила строчки, соответствующие настроению:

My eyes are tired of weeping,

My heart is sick of woe[1].

То, что надо. Анна Бронте, самая неудачная из великих сестер. Умерла молодой, большого следа в литературе не оставила. У нас Шарлоттой является Норка, будущая звезда филологии, а моя стезя — колупаться с пишущей машинкой, хоть здесь, хоть в Америке.

Чушь. Главное различие с Норкой не в этом. Они обе попали в примерно одинаковый переплет, плакались друг дружке в жилетку, но вели себя по-разному. Норка влезла на высокоморальные котурны и себя не уронила. А Лолита Октябрева встала на карачки, напилась из лужи и потеряла остатки самоуважения.

Ничего. Мучительная, стыдная страница наконец перевернута. Два года унижений, два года! Если прибавить к тем трем, получается, что уже пять лет могла бы жить в Нью-Йорке.

Началось всё тоже в мае. Лоле поручили завезти чистовую перепечатанную рукопись олимпийского путеводителя «Welcome to the USSR» автору, журналисту из АПН. «Подфартило тебе, — сказала соседка по „курятнику“, как у них называли машбюро. — Я этого Константина Рыбарева пару раз видела. На Олега Янковского похож, так бы и съела».

Лола ехала по адресу, заранее портила себе настроение: дурнушка-крепостная и блистательный барин. «Принесла? Ну ступай, милая, ступай».

Журналист-международник проживал на шикарной улице Алексея Толстого, в шикарном новом доме желтого кирпича. Подъезд с вахтершей, около лифта фикус в кадке. Лола делалась всё мрачнее. Готовилась к унижению.

Открыл очень красивый блондин, неожиданно молодой.

— Здравствуйте, Константин Витальевич, я из издательства. Это рукопись вашей книги, на преднаборную читку, — хмуро сказала Лола.

Он сделал приглашающий жест, весело улыбнулся.

— Авторов на олимпийской печатной продукции не указывают. Давайте сюда «мой труд усердный, безымянный». Еще одно последнее прочтенье, и летопись окончена моя. Сорри, если придется вносить еще какую-то правку.

— Ничего, — в тон ответила Лола. — Засвечу свою лампаду, правдивые сказанья перепишу.

— Ого! — Красавец посмотрел с интересом. — А орешки непростые, всё скорлупки золотые. Слушайте, чудесная дева, я как раз завариваю кофе. Он у меня особенный, по сицилийскому рецепту. Идемте-идемте.

Очень легко и просто, как старую знакомую, взял за руку, повел за собой. На ходу все время на нее оглядывался — такими глазами на Лолу никто не смотрел.

Всё случилось не так, как она себе тысячу раз воображала. Без объяснений. Она уронила ложечку, оба наклонились поднять, столкнулись лбами. Каэр сказал: надо подуть, а то шишка будет. Не подул, а поцеловал. Сначала место ушиба, потом в губы.

Дальнейшее произошло совершенно естественно, будто по-другому и не бывает.

Лола была ошеломлена, ошарашена. Несколько дней ходила как во сне, не