Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

в компании хватало, но все они были из категории «брейни». А эта, новая, была такая «суперсекси» — глаз не оторвешь.

Оказалось, Дарья не новая, ветераны «четвергов» все ее знают. Просто уезжала на Камчатку, в многомесячную командировку. Она — с ума сойти — специалистка по гейзерам.

Далее выяснилось, что с двумя «четверговыми», скульптором Стасом и мимом Зурабом она в свое время крутила роман. Обоих отставила, сама. И тот, и другой поглядывали на красавицу жалобно, по-телячьи. Она их игнорировала. На Макса после «Даши» тоже внимания не обращала.

А он наблюдал за ней неотрывно. Думал: надо, чтобы она мной заинтересовалась, но как этого добиться?

После успеха с первым показом лед тронулся. Дарья начала с ним разговаривать. Даже шутили, смеялись. Месяц назад, набравшись смелости, Макс спросил: хочешь посмотреть, как я работаю? Пригласил на «охоту». У него было запланировано для серии «Веселие Руси» поснимать, как после первомайской демонстрации пипл сваливает в кучу знамена-транспаранты и рассредотачивается по подворотням бухать.

Ужасно повезло: поймали улетную картину — около живописной помойки квасят трое ментов. Те заметили, пришлось драпать. Дарья на бегу хохотала. Когда оторвались, прятались в подъезде, хватали ртом воздух, вдруг впервые посмотрела так, словно примеривалась. Макс замер.

С тех пор она на «четвергах» не показывается. Может быть, неспроста?

— Классная, — признал Валерка, поизучав снимок. — На Джоан Баэз похожа. Где познакомились?

— Есть места.

Про «четверги» рассказывать посторонним не полагалось. Только тем, в ком уверен.

— Эх, побывать бы в таких местах, — завистливо вздохнул Валерка. — Ишь как ты устроился. Одним всё, другим ничего. Зато я знаю, где будет квартирник «Аквариума». Там конспирация, но я добыл «квиток» на два рыла. Надеялся какую-нибудь подругу соблазнить. Может, из наших. — Кивнул на танцующих. — Но ты прав. Лидка при муже, а прочий контингент не вдохновляет. Хочешь со мной?

— На «Аквариум»? Конечно хочу!

— Тогда забили. Это в субботу. Позвоню.

Макс сказал вслух то, о чем уже несколько раз подумал.

— Ты, чувак, конечно, охренеть как изменился. Был…

— Питекантропом, а стал кроманьонцем? — ухмыльнулся Савчук. — Это, Макс, называется «эволюция».

Понизил голос:

— Вот кто как был питекантропом, так и остался. Никакой эволюции.

Мотнул головой в сторону Клычова. Тот сидел, смотрел исподлобья. За все время, кажется, ни с кем словом не перемолвился. За каким хреном тогда, спрашивается, приперся?

СЕРЕГА

От армии у Клычова осталось полезное умение — читать по губам. На третий месяц службы он повредил перепонки. Многие салаги по неопытности неплотно вставляли заглушки или сдуру вообще их вынимали перед взрывом. Серега тоже вынул, а потом вовремя не вставил обратно — зазевался. Два с лишним месяца ничего кроме гула не слышал. Отек сошел, слух восстановился, но освоенный в госпитале навык остался. В жизни не раз пригождалось. Один раз, на приисках, благодаря этому жив остался. В столовке углядел через два ряда, как местные калымщики сговариваются поставить московских на ножи, чтоб не перехватили подряд. Предупредил ребят — вовремя свалили. Иначе те порезали бы, запросто. Трупаки запихнули бы в трясину — никто бы никогда не сыскал. Да и шукать особо не стали бы. Оймякон он и есть Оймякон.

Что Савчук прошептал Максу, Серега тоже считал. «Питекантроп» — это первобытный человек, а «эволюция» значит «развитие».

У Валерки эволюция такая: был гнидой, стал большущей вшой, каких Серега видел на сборном пункте, где после призыва всех корнали под ноль. В стройбат набирают всякую шелупонь — из глухомани, из сиротских интернатов, даже из колоний, и ползали там, по грудам состриженных лохм, серые катышки, некоторые размером с гвоздевую шляпку.

Он думал, что со службой ему не повезло — жизнь продолжает тыкать рылом в парашу. Другие два года припухают, солдат спит — служба идет, а тут вкалывай-корячься забесплатно, и не сорок часов в неделю, а сколько прикажут. Еще поди измываться станут.

Но когда привезли на Кавказ, когда посмотрел на снежные верхушки, засомневался: а может и ничего? То же было с частью: инженерно-строительные войска, тоннельный отряд, взвод подрывников. Сначала было страшно, плюс контузило дебила, два месяца в госпитале читал по губам, но потом полюбил эту четкую работу, требующую крепких нервов, смекалки. И, само собой, опыта. А опыт со временем пришел. К дембелю вышел в старшие мастера, и командир очень уговаривал остаться на сверхсрочку.

Но Серега был уже умный. Иметь такую профессию — верный кусок хлеба. Не только с маслом, но и с колбасой. Копченой. В двадцать лет редко у кого такое бывает. Так что с армейской службой очень повезло, впервые в жизни.

На гражданке Клычов существовал и сытно, и вольно. Не за зарплату, а по договорным расценкам. Полгода, с середины апреля до конца октября, обычно пахал, то есть грохотал без выходных, зато вторую половину года почти всегда бичевал.

Их хозрасчётная артель числилась при госкомбинате «Приморзолото», но подряды брали не только на Дальнем Востоке, а по всему Союзу, и диспетчерская находилась в Москве. Где только не побывал за семь лет — от Чукотки до Памира, чего только не взрывал: горную породу, пробои для шахт, старые здания, приисковые разрезы.

В командировке как? Четыреста в месяц плюс кормежные-бытовые, да за опасность, да за вредность. И потом премия. Иной раз после сезона возвращался с пятью-шестью штуками.

Другие пацаны гуляли, шиковали по ресторанам, крутили с бабами. Конечно, квасили. Но Серега вина-водки в рот не брал. В детстве насмотрелся на отца. Тот сдох по-собачьи. Спьяну замерз в сугробе. Сука, даже напоследок нагадил — наконец подходила очередь на квартиру, но без инвалида войны не дали. А лежал в гробу — лицо красивое, спокойное. Будто отца напоследок расколдовала злая сила.

С квартирным вопросом Клычов разобрался сам. Поменял ихние две комнаты в коммуналке на трехкомнатную с доплатой. Потратил всё, что накопил за два сезона. Херня, потом еще заработал. Хватало и себе, и матери, и сестре Таньке. Жил от них отдельно, снимал.

Жилплощадь полгода стояла пустая, а с поздней осени до весны Серега в ней медведствовал. Если бы пацаны посмотрели-послушали, чем мастер Клычов часами развлекается — охренели бы. Каждый день у него начинался и заканчивался одинаково. Вечером, едва стемнеет, и утром, пока не рассветет, он сидел, или лежал, или курил у окна, не включая света, и слушал пластинки. Купил себе японскую систему, колонки, усилитель, все дела. Врубал классику и уплывал-улетал туда, где человеку ничего не нужно, потому что там всё есть.

Оно как получилось? В армейской больничке врач Равиль Маратович, очень хороший