Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

было, колебания его были недолгими. Через несколько мгновений пламя негодования вновь разгорелось у него в груди. Он снова начал говорить со своей обычной страстностью:

«Я ненавижу себя за глупость. Я не нахожу себе извинений за то, что рассказываю тебе все это. И все же я вынужден говорить. Та, что слушает меня сейчас, знает все подробности. Я должен лишь пересказать ей ее собственные слова. Она спокойно выслушает их, а я, видя ее закоснелость в грехе, решусь на какой-нибудь отчаянный шаг. В таком случае, почему я должен продолжать разговор? И все же я буду продолжать рассказывать».

Плейел снова помолчал. «Нет, — произнес он, — я не в состоянии повторять твои заверения в любви, твои воспоминания о прежних твоих признаниях в нежности, о твоем прежнем бесчестье, обстоятельствах вашего первого свидания. Оно состоялось в тот вечер, когда я нашел тебя в летнем домике.

Карвин заманил тебя туда, и там ты заключила с ним свой греховный союз, позволив ему...

Великий Боже! Ты знаешь, какая мука терзает сейчас мое сердце! Ты знаешь, как я стараюсь забыть то, что услышал! Тщетно! ибо ты подробно расписывала свое смущение, которое вызвал у тебя мой непрошенный приход, то, как ты задержалась и тебе пришлось придумывать подходящие извинения, как ты возмущалась моим несвоевременным вторжением, которое положило конец вашему чудному свиданию, однако, это разочарование ты постаралась компенсировать последующими частыми и продолжительными встречами. Тщетно! ибо ты говорила о случаях из твоей жизни, о которых могла знать только ты одна, о случаях, свидетелями которых были только твои родные. Тщетно, ибо твой разговор отличался присущим тебе чувством и складом речи, которые невозможно подделать. Мне хватило всех этих признаков, чтобы убедиться в том, что это была именно ты. Я расстался бы со своим убеждением, только если бы получил свидетельство очевидца, который сумел бы доказать мне обратное.

Моё зрение ничем мне не могло помочь. Тень внизу была такой густой, а темнота — непроницаемой. Единственным способом узнать что-то была возможность слышать. Я притаился в трех футах от тебя. Зачем мне было подходить ближе? Я не мог сразиться с твоим соблазнителем. Какой был в этом смысл? Ты не нуждалась ни в каком защитнике. Что мне оставалось делать, как только удалиться с чувством смятения и тревоги? Я пришел к себе в спальню и постарался собраться с мыслями. Я увидел открытую дверь, слышал, как ты вернулась домой, закрыла и заперла двери, как прошла в свою спальню, которую покинула так давно. И все это подтверждало печальную истину.

Почему я должен описывать бурю, которая разыгралась в моей душе, описывать, как я метался между горем и желанием отомстить, между гневом и отчаянием? Почему я должен повторять свои клятвы в том, что отныне я стану твоим вечным неумолимым судией, и при этом знать, что я быстро отрекся от своих клятв?

Я сказал довольно. Ты лишила меня своего уважения. Все, что я думаю и переживаю, для тебя не имеет значения. Может быть, мой долг перед самим собой заставит себя забыть о твоём существовании. Через несколько минут я уеду. Распоряжайся своей судьбой сама, и быть может, ее превратности научат тебя тому, чему не сумело научить воспитание».

Это были последние слова Плейела. Он вышел из комнаты, и те новые чувства, что захватили меня, дали мне возможность наблюдать его уход без видимых признаков потери самообладания. Оставшись одна, я задумалась над тем, что произошло. Было совершенно очевидно, что я навеки лишилась счастья. Без него не стоило жить на этом свете, и все-таки я еще не потеряла способности двигаться и рассуждать. Я заметила, что становится темно, и поняла, что следует покинуть этот дом. Я снова села в фаэтон и медленно поехала в город.

ГЛАВА XV

Прежде чем я добралась до города, спустились сумерки. Мне хотелось провести ночь в Меттингене. Мне незачем было торопиться попасть туда до наступления темноты, потому что со мной был преданный слуга. Мои силы были настолько истощены, что мне требовался отдых. С этой целью, и кроме того, желая оказать уважение той, которая всегда относилась ко мне воистину по-матерински, я заехала к миссис Бэйнтон. Её не было дома, но не успела я войти, как один из слуг подал мне письмо. Я вскрыла его и прочла следующее:

«Кларе Виланд.

Что я могу сказать в оправдание своего поведения прошлой ночью? Мой долг — исправить то, что произошло, насколько это в моих силах, но я боюсь, что Вас не удастся убедить принять тот единственный способ, при помощи которого можно исправить положение. Для этого Вы должны встретиться со мной сегодня в Вашем доме в одиннадцать часов вечера. В мои намерения не входит избавить Вас от страха, который Вы испытываете по отношению ко мне, но я хочу просто и по-серьёзному объясниться с Вами. После того, что между нами произошло, Вы можете счесть мои объяснения недостойными Вашего доверия. С этим я ничего не могу поделать. Моё безрассудство и необходимость торопиться не дают мне иной возможности. В назначенный час я буду у дверей Вашего дома. Если Вы согласитесь на мое предложение, сделайте так, чтобы при нашем разговоре никто не присутствовал. Я открою Вам обстоятельства, которые являются чрезвычайно важными для Вас и Вашего счастья. Прощайте.

Карвин».

Что это было за письмо! Человек, известный как грабитель и убийца, человек, покушавшийся на мою жизнь и честь, человек, который прятался у меня в комнате и признавался в самых ужасных и отвратительных замыслах, теперь домогается полуночной встречи со мной! Наедине! Рассчитывал ли он на мое согласие? Что такое он увидел во мне, что могло оправдать его уверенность в моём согласии на такое безумное предложение? Однако он сделал это предложение абсолютно серьезно. В его просьбе не было ни тени насмешки. Если бы его поведение, о котором он упоминает, было бы лишь неучтивым, если бы он просил меня встретиться с ним в присутствии моих друзей, в этом не было бы ничего особенного, но в данном случае автор письма просто сошел с ума.

Я перечитала письмо несколько раз. Просьбу Карвина можно было бы счесть наглой или глупой, если бы это писал кто-то другой, но получить подобное послание от Карвина, который не мог не знать о впечатлении, какое оно произведет, и о реакции, какую оно неизбежно вызовет, было совершенно удивительно. Должно быть, он рассчитывал на успех какого-то заговора, который помог бы ему заставить