Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

по зубам, железно проиграешь. Жить — это не по трассе ехать. Правил дорожного движения жизнь не соблюдает.

Вставил слово и Дружинин. Солидно, веско:

— Я бы не стал смешивать законы жизни с законами драматургии. Лида говорит про театр. На сцене злодей и злодейка, конечно, интересней. Они двигают сюжет: создают конфликтные ситуации, строят всякие козни.

Этот физически не может не председательствовать, мысленно усмехнулась Нора.

Брыкин рассмеялся:

— У Вуди Аллена сказано: «Хорошие люди лучше спят по ночам, зато плохие люди веселее живут».

— У кого сказано? — переспросила Катя.

— Это американский деятель культуры, — тихо объяснила соседке Нора.

Десять лет назад у нас такого спора возникнуть не могло, подумалось ей. В том и состоит эволюция — выход на более высокий дискурсивный уровень. Между прочим это свежий взгляд на прогресс, надо будет как-нибудь обронить в разговоре с Тормасовым.

Сразу же одернула себя. Зачем? Чтобы распустить перед ним перья?

Вскочила Жанна, состроила потешную гримасу. Все стали смотреть на нее, заранее улыбаясь.

— Что вы знаете про козни, о скучные жители средней полосы России? Вот я сейчас в Ташкенте наслушалась восточных сплетен — вашему Шекспиру такое не снилось. Помните, как недавно Брежнев ездил в Узбекистан вручать орден к 50-летию республики? А потом быстро вернулся и куда-то исчез?

— Жанн, кончай. Есть вещи, которые… — шевельнулся Слава, но Макс на него шикнул:

— Заткнись, Дружинин. Все и так в курсе, страна у нас маленькая. Там на заводе во время высочайшего визита что-то обвалилось, и «дорохоха» Леонида Ильича маненько придавило.

— Была версия, что это покушение, — кивнул Савчук. — Не подтвердилась. Обычная наша кривожопость. Не укрепили опоры, набилось слишком много народу, вот платформа и рухнула.

Слава еще раз, уже нервно:

— Говорю же: не надо сплетничать про Леонида Ильича. Валер, ну уж ты-то!

— Я не про Леонида Ильича, — успокоила его Жанна. — Я про Узбекистан. Случилось ЧП союзного масштаба. Кто-то из местных перепугался, а некоторые наоборот возбудились. Почуяли, что наверху могут освободиться места. И начали этому способствовать. Закачался товарищ Худайбердыев, заметался товарищ Усманходжаев…

Она стала очень смешно, в лицах изображать разных узбекских бонз, однако Нора уже не слушала. Во-первых, было неприятно, что Жанка утрирует акцент и стебается над комичными для русского уха фамилиями. Во-вторых, из-за спора о Зле вдруг, сам собой, пришел ответ на вопрос, над которым уже третий месяц ломала голову: почему так не лежит душа к теме, которую предложил Тормасов. Ведь идея со всех сторон отличная. Опять же это выход из тупиковой ситуации.

Академическая карьера у Норы складывалась не то чтобы катастрофично, но ухабисто. Что не удалось остаться в факультетской аспирантуре — еще ладно. Ничья не дочка и диплом не красный, по идеологическим дисциплинам четверки. От всяких научных коммунизмов, историй КПСС и прочих истматов на Нору находил ступор, она органически не умела запоминать скучное. Зато взяли в ИМЛИ, в самый интересный отдел — русской литературы XIX века. Сначала полагалось отработать так называемую «барщину». Молодых специалистов держат на подхвате, прислугой-за-всё, самостоятельной темы не дают. Три с половиной года оттрубила редактором чужих рукописей, вычитчицей версток, исполнительницей мелких архивных поручений. Но времени попусту не теряла. Готовилась к будущей диссертации, самостоятельно выучила необходимый для нее французский. Потом завсектором стал Тормасов, пригляделся, перевел в мэнээсы и одобрил тему. Согласился стать научным руководителем. Это было счастье.

В январе подала заявку. Не дожидаясь решения ученого совета, начала писать. Это тоже было наслаждением.

Объект исследования выбрала еще на пятом курсе, фантастически интересный: литературное наследие Софьи Петровны Свечиной. В России оно очень мало известно и практически не изучено, а во Франции эпистолярий Madame de Swetchine и в особенности ее афоризмы переиздавались бессчетное количество раз.

Свечина, бывшая фрейлина императрицы, в 1816 году уехала в Париж и стала там хозяйкой влиятельного литературного салона. Остро мыслила, остро писала — личность во всех отношениях потрясающая. И потом, не так много русских, кто добился на Западе настоящей славы.

Ученый совет собирается раз в месяц, и Норина очередь подошла только в апреле. Наконец, две недели назад рассмотрели. И небо почернело. Не утвердили. Завернули.

Тормасов объяснил, что в свете нынешней политической ситуации тема эмигрантки, покинувшей родину и сменившей православие на католицизм сочтена несвоевременной. «Господи, православие-то им почему жалко?» — беспомощно пролепетала убитая Нора. Отечественная религия, хмуро объяснил Тормасов. И предложил другую тему, из своего «золотого запаса». Сказал, что как раз берег ее для серьезного молодого исследователя вроде Гульноры Шавкатовны. Интереснейший предмет и прелюбопытнейшая фигура — князь Петр Долгоруков. Про него, правда, многое уже написано, но дискуссия о том, являлся ли он автором пасквиля, приведшего к пушкинской дуэли, всё тянется и тянется, так что тема не утрачивает актуальности. А кроме того очень пригодятся Норины французские наработки — ведь Долгоруков тоже, как Свечина, эмигрировал во Францию и основные свои труды написал там. К 150-летию гибели поэта готовится сборник под его, тормасовской редакцией. Нора как раз защитится, место для ее статьи будет зарезервировано. Это прямая дорога в высшую лигу литературоведения. А еще (Тормасов хитро улыбнулся), может быть, удастся под юбилейные торжества выбить для вас командировку в парижские архивы.

В общем, бросил ей спасательный круг. Нора была очень тронута. И даже больше чем тронута.

Углубилась в чтение, с энтузиазмом.

Долгоруков действительно был личностью яркой. Охальник, интриган, по характеристике Герцена «дерзкий, отвратительный забавник, барин и шут вместе». За злобную книгу «Правда о России» Долгорукова лишили княжеского титула. Его «Родословная книга», его скандальные «Записки», до сих пор не опубликованные на родине, являются бесценным источником сведений о российской аристократии. Натан Яковлевич Эйдельман, считающийся основным специалистом по долгоруковской теме, очень многое уже сделал, но осталась масса недоисследованных или вовсе не затронутых направлений. Например, жизнь Долгорукова в Вятской ссылке. Обычно поминают только один эпизод, очень уж колоритный. Как, получив разрешение вернуться в столицу, князь устроил для местного чиновничества прощальный банкет, где угостил всех вкуснейшим мясным пирогом. А потом объявил, что начинкой стала его издохшая собака и предъявил ее шкуру. Многих гостей вывернуло наизнанку.

Чем больше Нора читала про сиятельного Петра Владимировича, тем меньше ей хотелось им заниматься. Когда Слава Дружинин сказал, что злодеи интересны только на сцене, в голове щелкнуло. Именно! В жизни злодеи не интересны, а омерзительны. Потратить пять лет, копаясь в биографии человека, который только и делал, что всем пакостил? Противно и скучно. Надо поблагодарить Тормасова и отказаться.

Уф. Будто камень свалился.

Мысль однако двинулась дальше. Если Зло фабульно интересней, чем Добро, означает ли это, что Добро обязательно скучное? С одной стороны, это неплохо говорит о человечестве. Скучна ведь