Читать книгу - "Терранавты. Роман о разумных осьминогах - Октавия Колотилина"

Вдоль бульвара мелькали постаменты с бюстами героев-освободителей. Народу, как назло, тут было меньше – все шли на Новую площадь, к большой сцене. На площади Славы стоял деревянный помост, где танцевали девушки в солдатской форме и пилотках. Над ними реял плакат: «С годовщиной Второй Великой Победы!»

* * *

Лимузин «Аурус Фрол» гонял четыре мощных мотора, набирая силу в аккумуляторы. Гибридный автомобиль на водороде шёл по трассе плавно и бесшумно, словно лев по саванне. Его с почтением пропускали и тихие антилопы-электромобили, и неприлично жужжащие бензиновые старички. «Фрол» был недоволен, чуть слышно поскрипывал водяными насосами: ему не давали уйти в автоматический режим. Водитель то резко командовал тормозить, то неоправданно увеличивал скорость.

Владику было жаль «Фрола», близкого и понятного. Но машину мучил отец, сам восседал за рулём. Страшный, сердитый отец. Лицо его всегда размыто, голос будто забивает гвозди в виски. Лишь бы он не начал Разговор. Разговоры всегда кончаются одинаково: люди сердятся, иногда дерутся. Мама шлёпала, когда Владик отвечал. Он очень редко угадывал, что нужно сказать. Мамы не было уже два года, уехала. Уехала после того, как отец спрашивал, а она отвечала.

С тех пор Владик не отвечал никому. Только раскрывал рот, как рыба, когда отец поднимал палец и говорил Три Слова. Отец вручал за это новую машинку, и мог попасться даже «Аурус Сенат».

«Фрол» припарковался и довольно выдохнул, останавливая двигатели. Владика потащили наружу – в шумное, зелёное, чужое. Няня крепко держала за руку и вела в туалет. Прошлую няню уволили за то, что Владик написал в штаны. Когда эта няня совсем надоест, он тоже так сделает.

Но можно пока и потерпеть её. Няня давала сосалку, когда Владик растягивал губы в улыбке и махал рукой. В день можно намахать пять сосалок. Больше никогда не давали, сколько ни маши. Сегодня он уже всё получил. Последнюю дали, чтобы Владик не срывал горошинку, которую приклеили под подбородок.

Кругом бегали чужие люди, за шагающими ногами охранников ничего не было видно. Зато колёса у любимого игрушечного «БМВ» крутились очень успокаивающе: сто вращений в одну сторону, сто – в другую. Указательный палец устал, Владик заработал большим.

Пахло то ваксой, то булочками. Это тревожило, и живот урчал.

Вдруг все охранники разошлись, отец взял Владика за руку и повёл по ступенькам. Открылось пространство, слишком большое и светлое. Справа стоял огромный серебряный медведь, слева – три сверкающих горы.

А хуже всего было впереди: там, внизу, колыхалось море из голов. Они все глазели на Владика, открывали рты, поднимали руки с браслетами. Рты кривились, гудели разом:

– Семь лет княжичу, наконец-то изволили показать!

– Чего он рожи корчит? Дебильный, зуб даю.

– Ура князьям Никитским!

Это выкрикнули слева, несколько голосов подхватили, и оглушающий рёв резанул по ушам.

Владик хотел зажать их, но няня стояла сзади, схватила за кисти. Рёв ослабел, и отец стал говорить громко. Он держал микрофон, как мороженое, только никак не откусывал. Несколько раз повторил «Влад Никитский» и «наследник». Когда раздалось знакомое: «Истина! Честь! Слава!», Владик старательно стал раскрывать рот, и вдруг горошинка под подбородком загудела, словно хотела ужалить. Из неё вырвалось звонкое: «Истина! Честь! Слава!»

Микрофон оказался под носом, но Владик тоже не успел его укусить. Рты снова заревели. Крики стали железными треугольниками, они подпрыгивали и норовили оцарапать.

Владик не помнил, как оказался внизу, на площади. Сцена была далеко, там пела женщина в очень короткой юбке и с длинными ногами. Двойники женщины из отдельных точек висели по бокам от сцены и так же запрокидывали головы, выставляя круглые груди в вырезе платья.

Геликоптеры. Точки – геликоптеры. Всё хорошо, надо только покрутить колёсики.

Где «БМВ»?!

Пение женщины было изгибистым серебряным удавом. От её танцующих двойников, от каждой точки, летели маленькие змейки. Они кружились над людьми, ныряли в открытые рты.

Вдруг змейки заметили Владика, кинулись к нему стальными стрелами.

Владик попытался спрятаться, вырваться от няни, но она крепко держала. Стрелы собирались в стаю, чтобы вместе напасть.

Зубы Владика сами впились няне в кисть. Няня завопила, а он проскочил под рукой охранника, увернулся от незнакомой бабки и побежал. Запястье больше не сковывал браслет – упал на плиты.

Глава 2

Сбоку от деревянного помоста сгрудились человек двадцать, они то ли ссорились, то ли радовались, мелькали длинные юбки с оборками и головные уборы из сплетённых снопов. Мира решила, что в такой толкучке Ютавич не посмеет стрелять, и они с Винчем ввинтились в толпу артистов.

Посередине её спорили двое мужчин в шароварах и синих атласных рубахах, опоясанных кушаками. Один кричал:

– Я-то спою, а танцевать, штоль, Иван Семёнович будет?

Кубло у вас, темрюкских, не можете до вечера потерпеть!

– Не гуляет у нас никто, кроме Недуванова. Дык он звезда, шо скажи, зараз драться!

Между спорщиками влезла фигуристая и очень серьёзная дама в пилотке, заявила:

– Сейчас детский коллектив из Арсентьевки, дальше вы. Если не найдёте второго солиста – с выступления снимаем.

Мужик в синей рубахе безнадёжно покосился на зрителей. И тут взгляд его упёрся в папаху Винча. Кинувшись к нему, артист вытащил Виктора Сергеевича в центр круга, спросил:

– Из Уссурийского войска? Местный? Петь умеешь?

Ютавич тем временем пытался пробиться через пышнотелых девушек в венках, но пока у него не получалось. Мира делала знаки Винчу, чтобы тянул время. Тот посмотрел в ответ непонимающе и ответил артисту:

– Умею.

– То петь нам не треба, микрофон будет под бородой, ты рот раскрывай и за первым солистом повторяй, разумеешь?

– Ясно.

Виктора Сергеевича обрядили в красный кафтан с кармашками-газырями, папаху поменяли на белую, к поясу привесили кинжал. Аккуратная чёрная бородка очень шла его светлому правильному лицу.

Дама в пилотке объявила:

– Выступает малый сборный казачий хор Краснодарского края. Поддержите наших гостей с Кубани!

Мира стояла в толпе артистов сбоку от сцены и выглядывала Ютавича. Он обнаружился во втором ряду зрителей, на лице читалось недоумение. Может, решил, что Виктор Сергеевич вправду артист?

Грянула музыка. Винч разводил руками, старательно изображая движения губ:

– Не для меня журча-ат ручьи, текут алмазными струями[1]…

Женский хор подхватывал, и выходило у них замечательно. На второй песне Ютавич зашмыгал носом и зло оттёр глаза, встряхивая головой.

За сценой стояли палатки, там нарастал какой-то недовольный шум, выкрики. Из ближайшей размашистым, но неверным шагом вышел невысокий усатый мужчина в одной длинной рубахе. В руках он держал шашку, и судя по блеску лезвия