Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

Рот открылся, хватил воздуха и закрылся: Надежде катастрофически не хватало кислорода и внутреннего спокойствия, нутро клокотало в беспомощном негодовании. От того, чтобы обрушить на пустую блондинистую голову гневную отповедь, удерживало лишь одно, только-только озвученное. Об Ульяне кроме Юли и впрямь больше никто не расскажет. Надежда действительно оказалась зависима от какой-то соплячки. Попала в западню.

– Юля, да что тут понимать?.. – вдавливая пальцы в виски, устало простонала Надя. – Ну что?.. Дружба – это одно, а вот это… Это дурь! Обоюдная! Егор – он… Он не способен на отношения. В кои-то веки поступил правильно, решив не пудрить ей мозги!

По отштукатуренному лицу поползла презрительная ухмылка.

– Вы так уверены, что знаете его причины? Я не знаю, а у меня парень с ним общается. Общался, пока он не исчез… Она толком не знает, а вам-то откуда известно? Вы вместе их видели? А я видела. Сколько они вдвоем прошли, вы вообще в курсе? Бьюсь о заклад, что нет. А вот я уже в курсе. Так что не судите и не будете судимы, как сейчас. Егор для нее всю жизнь значил больше, чем все. И если до вас, Надежда Александровна, все никак не дойдет, если вы считаете ее чувства дурью, а горе необоснованным, то извините, но мне с вами обсуждать больше нечего.

Маленькая кисть ухватилась за сумочку, а в следующую секунду Юля вскочила, показывая, что не желает здесь больше задерживаться.

– Юля, как ты со мной разго…

– Да вот так! – сверкая глазами с высоты своего роста, перебила она. – Мне очень жаль, что родной мне человек не видит понимания от собственной матери. Что ей некому выплакаться и она вынуждена держать все в себе. Потому что от вас услышит только одно: «Будет другой». А больше ничего! И если честно, я поддерживаю ее в стремлении свалить отсюда к чертовой матери. Здесь она задыхается. И вы причастны к этому напрямую, Надежда Александровна! Вы в этом виноваты! Вы.

«Напрямую… И ведь… Да нет…»

– Ты что же, хочешь сказать, что я плохая мать? – просипела Надежда, ощущая прострелы в висках. Голова отказывалась принимать Юлины обвинения, а сердце с ними нехотя соглашалось. Сейчас все в ее семье могло бы быть совсем иначе, если бы упорное желание оградить дочь от беды в очередной раз не подтолкнуло ее к разговору с Егором.

Ответ на заданный Юле вопрос без труда читался в почерневшем, блестевшем яростью взгляде, надменно вздернутом подбородке и саркастичной усмешке, проступившей сквозь сжатые челюсти. «Да». Еще мгновение – и Юли простыл след.

Раньше пятнице Ульяна радовалась, а теперь только расстраивается. Завтра суббота, мама осядет дома, а значит, гнетущая обстановка гарантирована. Другой атмосфера здесь давно не бывала, но вчера ситуация усугубилась. Мать задержалась с работы, а домой пришла расстроенная, или потерянная, или все вместе – в собственном коматозе Уля не смогла распознать тонких настроек ее состояния. Окликнула с порога и на голос тут же огорошила внезапным: «Ульяна, скажи, ты считаешь, я плохая мать?» И так это звучало… Все дело ведь в интонации. Подобные заявления Уля слышала в мамином исполнении и раньше, однако же раньше мама не спрашивала, а утверждала, и делалось это с очевидной целью надавить каблуком на горло совести и заставить тут же пожалеть о недостойном любящей дочери поведении. А вчера в высоком голосе родительницы явственно слышались растерянность и словно бы смирение. Звучало так, будто она уже приняла данное утверждение как непреложный факт, и теперь лишь от ответа Ули зависело, будет ли вколочен последний гвоздь в крышку гроба прежних представлений о себе. Но самое страшное, что Ульяне оказалось нечего сказать. Она не слышала в себе ни возражений, ни согласия, ни ярого желания горячо убедить в обратном – совсем ничего. От макушки до пят ее заполняла безбрежная зябкая пустота, она была зияющая бездонная дыра, а мысли о том, как упрямое молчание скажется на маме, не вызывали в душе и сотой части отклика, который могли бы. Вот что действительно пугало: зловещее внутреннее безмолвие. Уля ощущала себя запрограммированным на выполнение элементарных задач, лишенным чувств, потребностей и желаний, работающим на пяти оставшихся процентах заряда роботом.

«Неужели вот такое я заслужила?» – то был второй оставшийся без ответа мамин вопрос. «Уля, я уже всерьез переживаю. Давай найдем тебе психолога?» – третий. На это Ульяне сказать тоже оказалось абсолютно нечего. «Уля?..» – четвертый. А потом квартиру наконец накрыла благословенная тишина.

Какого, к черту, психолога? В чем психологу этому копаться? В пыли руин? Под их обломками выживших нет, нечего там спасать. Впрочем… Нет, уже нечего. Со своим внезапно выказанным беспокойством мама опоздала больше чем на месяц, а может, и на жизнь. Эмоциональные связи между ними рвались одна за одной, опадая истлевшими нитями, а стена росла ежедневно, ежеминутно. Она складывалась по кирпичику и теперь ощущалась физически – невидимым куполом, под который Уля не желала родительницу пускать. Кирпичиками стали мамино нежелание принять ее чувства, непонимание и непрекращающиеся увещевания, что Егор не стоит ни слез ее, ни мизинца, что они друг другу не подходят и что на нем свет клином не сошелся. Роль цемента исполнили насмешливый тон, выбранный для звучащего через вечер вопроса о том, долго ли еще она собирается «убиваться по этому ханурику», бесконечное цоканье и недоуменные, а то и откровенно недовольные вздохи. А теперь что? Чего теперь она хочет? Искреннего отклика? Доверия к намерениям? Души нараспашку? Не будет нараспашку, потому как раз за разом туда летит плевок.

Завтра суббота, мама останется дома, через стенку в очередной раз напомнят о том, что отныне у них новые соседи, сначала устроив концерт по заявкам, а затем – непременно! – горячее примирение. И все, чего хочется Ульяне – уехать отсюда хоть куда-нибудь. На день, на два, а лучше навсегда. До «навсегда» еще около месяца каторжного труда, так что в эти выходные выбор у нее невелик: поедет наконец в гости к папе. Он как прознал, что случилось, так теперь каждый день к себе зовет, и, кажется, она только что дозрела до того, чтобы его приглашение принять.

16:30. Кому: Папа: Пап, привет. Можно приехать?

Могла она еще год назад предположить, что достигнет подобного градуса отчаяния? До сих пор не верится, что там ее и впрямь ждут с раскрытыми объятиями. Но потребность в утешении, желание спрятаться в родных руках стали нестерпимыми. Этой осенью она нуждается в отце, как, кажется, никогда.

Нуждается, но не может избавиться от чувства ненужности,