Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

внутри эмоции. Бледное подобие прежних, тень от них. Но они сообщают ему, что песенка пока не спета: он до сих пор торчит где-то между тем миром и этим. Еле теплый. Еще теплый.

Может, в этом все дело. Она – тут. Здесь его держит Она.

Подвеска Ее так и болтается на шее. Четырежды пробовал снять и четырежды ощущал себя обобранным до нитки, лишенным остатков сил и воли к сопротивлению. Четырежды не смог избавиться от того единственного, что у него от Нее осталось. Маленькая деревянная птица словно оберегала от погребения под покровом вечной кромешной тьмы.

Он снова Ее предал. Опять. Потому что из зеркала на него посмотрит могильщик. Потому что «на осине не растут апельсины». Потому что, если еще можно исправить хоть что-то, нужно исправить. Ей должно достаться лучшее, что за пазухой прячет жизнь. А с ним давно все ясно.

Ее нужно от себя уберечь. Обрубить канаты, пока они не оплели Ее намертво и не задушили. До сих пор не может понять, чем думал и почему не смог себя удержать. Обязан был! Должен был включить голову, но в состоянии умопомешательства мозги вышибло напрочь. Вместе с памятью. И все же… Все же факты – вещь упрямая: все его связи порваны, не было иначе, не способен он. Только боль причинять. Даже сейчас, пытаясь в кои-то веки поступить во благо и предотвратить куда более страшные разрушения, принес боль.

От себя тошно. Вот это, пожалуй, он по-прежнему чувствует хорошо. Тошно. Потому что вновь поступил с Ней как скотина. Потому что не дождался. Не смог. Знал: любое Ее встречное слово лишит остатков сил на рывок прочь. Любое. Она умеет говорить так, что способность к сопротивлению испаряется вместе с духом.

Это чужеродное пространство назвать домом не поворачивается язык, здесь все кажется мертвым. Переезд не особо помнит, да и вообще, стереть бы из памяти это лето начисто. Но пока свежо, и обрывочные картинки сами продолжают всплывать перед глазами. Сутки или двое спустя после разговора с соседкой, не приходя в сознание, открыл сохраненные на ноутбуке вкладки и набрал арендодателей. Первая свободная квартира стала его выбором. Ключи от собственной перекочевали к огорошенному прытью Мише. Сервис грузовых перевозок пригнал к подъезду маленький портер, в углу кузова которого сиротливо приютились пара коробок необходимых вещей, отцовский винил и гитары. Остальное запер в родительской комнате. Кота на прощание нагладил на вечность вперед. Корж те дни не жрал, орал, словно режут его, и то и дело пытался обустроиться в набитой чем попало дорожной сумке. Вот это помнит. Еще и кота украсть не хватило духа. Пытался оставить на рабочем столе подвеску с запиской, информирующей о хозяйке. Сняв, почувствовал, будто его пилят ржавой пилой, и передумал. Оставил. На память.

Помнит, как решил пока не огорчать новостями баб Нюру: человек только-только порадовался. Набрав ее, наболтал про рабочий аврал, пустил в глаза тонну пыли и обещал навестить как только, так сразу. Здесь, впрочем, не соврал: пусть хоть немного отпустит, и он будет на ее пороге. Но пока не готов возвращаться на район, не готов являться ей на глаза в этом виде, не готов показывать слабость. К причитаниям и полному сожалений взгляду абсолютно не готов. Не готов столкнуться с Ульяной во дворе.

Помнит еще, к тете Наде вечером накануне переезда заходил – сообщить, что у них появится новый сосед. Помнит теть-Надино: «Хорошо. Спасибо, Егор».

Ну и все. Угрызений совести по поводу решения покинуть группу не помнит. В конце концов, о намерении дальше двигаться порознь он предупреждал Аню еще летом. И в принципе… Когда увидит смысл, наверное, какое-то движение начнется, а пока… Пока щетина отрастает в бороду и пустые листы летят из окна бумажными самолетами. Сигаретным бычком сжег старую симку, обрубая концы.

Телефон говорит: восемнадцатое октября на дворе. Какого года? Тут мать вдруг приснилась. Поначалу плакала и заклинала прекратить рушить свою жизнь. А потом внезапно успокоилась и заговорила совсем по-другому. Открывались ее губы, а голос с них слетал детский. Владин. Менторским тоном ему пообещали все круги ада не только на земле, но и под землей в случае, если не образумится и продолжит в том же духе. Скорую жаркую встречу пообещали, в общем. Количество кругов не пугало, но пресное и блеклое, лишенное пульса холодное утро принесло с собой ощущение близкого конца.

…И лишь поэтому он достал-таки из-под кровати смартфон, а из-под завалов информационного мусора – объявление о прослушивании в группе, которая в срочном порядке ищет сессионного музыканта. Музыка в нем умерла, в нем вообще все умерло, на инструмент смотреть тошно. Но хрен тебе, а не скорую встречу, Владлена Лиховидова.

Ребята, знакомые по фестам[41], и ситуация у них там патовая: гитарист выпилился из состава за месяц до начала тура, играть некому, билеты давно в продаже, и издержки они понесут колоссальные. Набрал, в общем, Санька, коротко обговорили. Сказал прямо, что гонорар ему не нужен и что, если пока никого не нашли, подстраховать может, но движа от него не ждать. На вопрос: «Ну и на фига тебе это, Чернов, раз не нужен и не ждать?» – ответил честно:

– Чтоб не сдохнуть.

Дубак.

Музыка:

«Чичерина» – «Точки»

«Сатисфаер» – «В мутной воде»

Pianoboy – «Ну как дела?»

XI. Не отрекаются

– Алло. Юля? Здравствуй, это Надежда Александровна, Улина мама… Нет-нет, все нормально. Более или менее… Юля, у меня к тебе просьба. Мы можем встретиться?.. Нет, не у нас, я бы хотела поговорить с глазу на глаз… О дочери своей, конечно, о ком же еще?.. Можем? Прекрасно! Да… Тебе удобно через час? Я вот только-только вышла из института… В «Мяте»? Это которая за домом культуры? Да, знаю, давай там… До встречи.

«Слава богу!»

Обессиленно выдохнув, Надя поспешно убрала телефон в карман, зябко поежилась, повыше подняла воротник пальто и натянула перчатки. Ну и погода! Ледяной ветер продувал насквозь, так и норовя свалить с ног. То ли уже снег, то ли еще дождь лобзал лицо сырыми холодными поцелуями, и Надежда, опустив голову пониже, проклинала себя за рассеянность. Как можно было забыть в кабинете зонтик? С другой стороны, чему удивляться? Голова-то заботами и хлопотами забита. В чугуне отлита, гудит… Слякоть под ногами наводила на мысль о том, что по возвращении домой сапоги придется мыть и обрабатывать специальной пропиткой. А еще – о том, что, кажется, все-таки пора доставать зимнее пальто и обувь: к выходным синоптики обещали первые заморозки.

В тусклых пятнах фонарей мельтешила влажная крупа, под ногами хлюпало, чавкало, а за воротник задувало. Где-то вдалеке, метрах в двухстах от нее, в промозглой темноте