Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

так? Да, я не только матерюсь, но еще и курю! Ща ширнусь за углом, зальюсь водярой и буду вся ваша! Саня, рассчитай нас! – бросила она в сторону притихшего официанта, который косо поглядывал на них от барной стойки, но в скандал пока предпочитал не вмешиваться.

– Психичка больная…

– Успокойтесь, мы уже уходим, – поднимаясь вслед за Аней, процедила Ульяна сквозь зубы. – Ань… – сгрести бы человека в охапку, обнять и утешить, пригасить новый виток ее истерики. Но что-то останавливало. Обнимать чужих Уля не умела, не могла себя заставить пересечь эти условные границы. – Прекрати, не накручивай себя. Он такую дичь творить не станет, я точно знаю, он сам говорил. Поверь, пожалуйста.

– Я боюсь, Уль. Очень.

– Я тоже.

К концу дня отчаяние достигло предела: сгустившаяся вокруг Ульяны мгла поглотила мир. Казалось, вечно блуждать ей теперь в этой тьме в поисках себя, вечно искать ответы, вечно смиряться и отпускать. Щепкой швыряло из крайности в крайность: от презрения к себе за слабость до стремления войти в каждый дом каждой улицы каждого района столицы и постучать в каждую дверь. От разгоревшегося ужаса до перемалывающей внутренности обиды и злости. От готовности все простить, только бы объявился, до желания проклясть за то, что потеряла себя. Душу изрешетило.

И лишь исходящий от тренча и пальцев запах табака приносил толику успокоения. Белесый дым, окутывая облаком и проникая в ноздри, создавал ощущение, что он где-то совсем-совсем рядом, стоит лишь обернуться – и увидишь. Мозг был рад обманываться. И она его обманывала.

Ноги гудели: остаток вечера Ульяна бесцельно прошаталась по городу, пытаясь, подобно Егору, раствориться в толпе людей. Не работало. Раствориться она могла бы для кого-то, но ведь у себя же она оставалась. Двигалась, что-то ощущала, о чем-то думала, цепляла слухом шум шин и рев моторов мотоциклов, мужские голоса и напевы уличных музыкантов. Что-то делала: в попытке облегчить собственное состояние отдала уйму денег за элементарную услугу, десять раз повторив мастеру, что во всем уверена. Ну… Будто бы и впрямь малость полегчало. Она знала, где найдет саму себя вечером – дома. Знала, что ее завтра наступит, а потом наступит послезавтра. Видела примерный вектор движения. Не выходило у нее раствориться – жизнь продолжалась.

Как очутилась у собственного подъезда, не помнит. Помнит, что оттягивала этот момент как могла. Здесь было особенно больно и пусто: все вокруг напоминало о человеке, которого тут больше нет. Каждая выбоина в асфальте, каждый куст сирени, каждое светящееся или темное окно, лифты, каштан, люди, машины – все подряд ассоциировалось с ним. Здесь оживали воспоминания. Здесь она видела миражи. Видела его. У мотоцикла на парковке, с сигаретой у урны, с торчащим из кармана сливочным стаканчиком или на корточках над раздолбанным красным «Аистом»[40]. С ее неподъемным школьным рюкзаком – всегда через плечо. С гитарами. У соседнего подъезда – с пакетами продуктов для баб Нюры. В кепке набекрень с волейбольным мячом под мышкой. Верхом на поверженном Стриже. Видела, как он обреченно раскачивает соседскую малышню на старых скрипучих качелях, которых давным-давно нет. Как покорно замер в кольце ее рук. Ведет домой из сада. Распахивает перед ней дверь такси. Как пропускает мимо ушей язвительные комментарии. Как задрал голову и проверяет окна. В косухе. Джинсовке. Майке-алкоголичке. Водолазке. В карго. Дырявых джинсах. Широких штанах. Бриджах. В графитовом пальто нараспашку. В полосатом свитере, что давно ему мал. Видела его взрослым, ребенком, подростком и вновь взрослым – тут и там, везде. Кадры сменяли друг друга, менялся возраст, образ, занятия и окружение. Времена года. А вихры, прищур и кривоватая усмешка оставались.

Каждый квадратный метр их двора принадлежал ему.

Им.

Здесь, у двери квартиры Черновых, все начиналось, и здесь же потерялись все ниточки. Осталась лишь одна – хрупкая, как невесомая нить паутины, фактически невидимая, надеяться на нее нельзя. Но, стоя перед собственной дверью со связкой ключей, Уля понимала, что не может не потянуть и за нее, блеклую и тонкую. Что должна спросить еще одного человека, который теоретически может хоть что-то знать.

– Мам… – голос звучал откровенно слабо, но родительница все-таки услышала его из недр дома.

– Вернулась? – преувеличенно воодушевленно отозвалась мать. – Молодец, наконец-то погуляла. Иди сюда, я от плиты отойти не могу.

– Мама… – пройдя на кухню и опершись на косяк, вновь позвала Уля. Подозревая, что взгляд граничит с безумным, спрятала его, склонив голову и занавесившись волосами. – Может, ты что-то слышала? Может, ты знаешь, что у него случилось?

– У кого? – беспечно переспросила мама, продолжая орудовать лопаткой. Скворчало масло, воздух пропитался запахом жареной картошки, от которого Ульяну вдруг резко затошнило. Или не от запаха это. А от притворства в мамином фальшиво бодром голосе.

– У Егора, мам.

«Хватит делать вид, что его не было в нашей жизни…»

– Не знаю, – пробормотала она растерянно. – Откуда? Я ж в институте с утра до ночи, а твой шалоп…

Внезапно послышался звон: должно быть, металлическая лопатка выпала на пол из маминых рук, наверняка измазав жиром ее драгоценный кафель.

– Уля! Ты что же натворила?!

«М-м-м… Заметила…»

Губы скривились, пытаясь сложиться в некое подобие улыбки, но выходила гримаса.

– Не нравится? – равнодушно уточнила Ульяна. Мама всю жизнь боготворила и молилась на ее косы до пояса. Которые теперь не заплетешь.

– Да что ж ты?.. Да зачем же?.. Ты же так их любила… – запричитала она. Вот тут-то в голосе искреннее расстройство и зазвучало. Скорбь зазвучала. По волосам.

Ульяна глядела на нее и отказывалась верить своим глазам: на мамином лице отражалось все горе мира, она действительно убивалась сейчас из-за такой ерунды. А судьба человека, с которым они делили лестничную клетку двадцать два года, судьба сына ее подруги, что семь лет был вхож в этот дом и заботился о ее кровинушке, совершенно ее не волновала.

– А теперь не люблю, мам, – обессиленно признала Ульяна. Руки переплелись на груди, отвечая на неосознанный порыв создать между ними барьер. Смешно и, наверное, страшно – хотеть отгородиться от собственной матери. – Раз – и все. И нету. Я другая. Я больше не твоя наивная девочка. Волосы, мам, не повод убиваться, понимаешь? – голос заскрипел, как старые ржавые петли, задрожал и сорвался. – Не потеря! Человек – потеря, а волосы – фигня!

– Ой, дурочка моя… – всплеснула мать руками. – Такие прекрасные волосы! Обкорнала! А слова-то… Набралась!

«Мама…»

Мама не слышала. Намеренно или нет, она игнорировала чувства своей дочери. Усиленно делала вид, что никакой катастрофы не случилось. А Уле стало вдруг ясно как день: довольно с нее, кончилась она. Не может она здесь больше. Ни в этом районе, ни в этом доме, ни на этой кухне. Рядом с той, кто по десять раз на