Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

пол в ней настелили из расколотых бревен, но подновляли лет пятьдесят назад. Перед алтарем и впрямь виднелось несколько размытых, разных очертаний и величины, темных пятен. «Вот кровь брата моего Всеволода! – грозно сказала ей Феофания, показывая на пятна. – Вопиет к господу и вечно будет вопиять!» Апракса тогда только перекрестилась и принялась молиться. Хорошо, что стада и хозяйство в селе Феофания показала ей до того – после Успенской церкви она бы козу от Индрика-зверя не отличила. Не могла избавиться от зрелища: израненный отрок, в крови, залившей изрезанную клинками нарядную цветную одежду, шатаясь, вбегает в храм, а смерть незримо сидит у него на плечах. Он падает на колени, меч выпадает из ослабевшей руки, а потом он и сам валится лицом вниз, не имея сил даже молиться вслух. В ушах стоял горестный вопль боли и горя от предательства. А кровь течет из его ран на деревянный пол, окружает его красным озером, пока сердце не замирает и не перестает гнать ее по жилам. Сохнущая кровь впитывается в истертые доски…

Если Роман когда-нибудь мысленным взором видел это все, то и неудивительно, что ему противно смотреть на свою жену из проклятого рода убийц. И ведь все это не новость – она знала об этой вражде, знала, почему во Вронске все ждали, что Феофания не даст благословения на их с Романом брак. Все понимала ее мать, всеми силами противясь сватовству, этого опасалась Мамышиха. Этого боялась Мария, когда твердила, что лучше пойдет в Троицкий монастырь, чем поедет в Плечеев. Она, Апракса, всем этим пренебрегла. Уверила себя, что где любовь – там бог, а где бог – там мир и лад. Любить Романа она была готова и ждала, что все остальное уладится само собой. Она привезла любовь сюда, запечатанную в своем сердце, как огонь в сосуде. Но там она и оставалась, не в силах рассеять этот мрак и разогнать холод. Вражда оказалась стеной каменной, и вот она стоит, упершись в нее, и не знает, как сделать хотя бы шаг.

Но Апракса и сейчас не могла смириться с мыслью, что муж не примет ее любовь, что она обречена на бесплодное, безлюбовное супружество, и будет влачить его, словно кандалы железные. В ее душе нет зла, есть только любовь. Та самая, что долготерпит, милосердствует…

Но как донести ее до Романа? Она, кажется, испробовала все, пыталась с ним поговорить, добивалась встречи наедине, молилась… Молилась у того алтаря, у могилы под стеной храма, где стоит серый каменный крест с выбитой надписью: «Господи спаси и помилуй отрока Всеволода. Его сестра и мать Анна поставили крест. Сделал Марх». К могиле их подвела игуменья, матушка Валина. Апракса уже знала, что в миру она старшая сестра боярыни Лексаны, и правда увидела сходство. Только если Лексана и на шестом десятке сохранила порыв и задор, то мать Валина отличалась нерушимым спокойствием, в котором, однако, ощущалась доброта, и Апраксе она сразу понравилась. При ней и общество Феофании переносить стало легче: чувствовалось, что мать Валина не винит молодую княгиню за грехи ее старшей родни и только жалеет.

У могилы обнаружилось несколько других молящихся. Рассказывали, что уже не раз здесь посылалось исцеление разных недугов. Зато один мужик, вздумавший спьяну встать на могилу Всеволода, обезножил и лежал лежмя несколько недель, пока не догадался вымолить прощения у отрока.

Апракса тоже просила прощения, хоть и не для себя. Может, отрок Всеволод Ростиславич простит ее и откроет для нее сердце внука своей сестры.

Если же нет… Апракса смотрела в темноту над собой, видела сорокалетнее кровавое пятно, и могильная непроглядная тьма обступала ее со всех сторон. Огонек лампадки возле Спаса не мог ее рассеять. Если она не добьется любви Романа, то лучше ей умереть, – это она сейчас понимала совершенно отчетливо. Умереть и быть погребенной в Георгиевском монастыре, под сенью старой Успенской церкви, где хоронили всех плечеевских княгинь. Едва ли мертвые предшественницы оттолкнут ее, самую неудачливую из них. Тогда люди пожалеют ее и будут говорить: вот бедняжка, и года замужем не прожила!

От жалости к себе на глаза просились слезы. Но не рано ли ей ложиться в могилу? Если она хочет жить, надо что-то делать. Что? Все обычные средства она испробовала. И впрямь, что ли, как Евланья советует, наговорить печной дым и послать его за огненным змием?

Однако это надо суметь. Вот была бы здесь Мамышиха… У няньки находилось средство от любой малой беды, но Апракса не сомневалась: и от большой беды нашлось бы тоже. Вот ведь горе, что бес ее унес! Апракса принялась молиться за упокой: «Помяни, Господи, рабу твою… Мамышиху, прости согрешения вольные и невольные, избави от вечныя муки и огня геенского…» Охти, она даже не знала крестильного имени своей няньки! И княгиня Варвара не знала. Так и шло – Мамышиха да Мамышиха…

«Пусть и согрешила, но не отступила от Тебя, до последнего часа веровала…» Ох, так ли? Апракса вспоминалось, как странно, многозначительно переглядывались мать и Мамышиха, да и Мария с ними, косились на нее, Апраксу… Что-то здесь было нечисто, но что? «Милостив буди, и помести ее среди святых твоих, ведь нет человека без греха…»

Под опущенными веками скользила серовато-синяя река, отражавшая светлое небо, зеленые берега с золотыми березовыми перелесками. Вот опять та береза над неведомой могилой – Апракса так привыкла к ней, что перестала бояться. Чей-то голос зашептал:

– Чад-чадок, дым-дымок, я тебе наказываю: возьми мои речи, вынеси на ветер. Двенадцать ветров буйных, братьев родимых! Старший ветер – Северьян, второй ветер – Андреян, третий ветер – Димитриян! Летите по белу свету, во чистое поле. В чистом поле стоит огненный столб, над ним вьется огненный змий, хочет лететь и высушить реки синие, озера глубокие, мхи и болота сырые. Я тому змею поклонюсь и покорюсь: ох ты еси огненный змий! Не суши ты реки и озера, и мхи, и болота, не пали сырые деревья, пеньё да колоды. Подлетай ты в восточную сторону, в высокий терем, во нову горницу, на постель пуховую. Разожги и рассуши ты сердце и душу Романа, сына Глебова, чтобы тосковал и суховал по мне, Апраксе, чтобы его ретиво сердце огнем горело, а кровь горячая ключом кипела…

Сонная глубина затягивала, голос отдалялся, и никак не удавалось зацепиться за него, задержаться. Апракса узнала его – это Мамышиха шептала ей «сильное слово», и боялась заснуть прежде,