Читать книгу - "Ноктюрн - Карина Халле"

нижнюю губу, и мы обмениваемся кровью. От вкуса моей крови по его телу пробегает дрожь. Он отпускает мое горло, его руки скользят к моей талии и сжимают ее так сильно, что остаются синяки. Поцелуй становится глубже, в нем появляется что-то первобытное — утверждение, признание. Я тянусь к тьме внутри него своим разумом, своей кровью, своим телом. Пытаюсь найти человека под маской монстра, дать ему опору, чтобы противостоять тем чарам, что наложил на него Дмитрий.

— Я здесь, — выдыхаю я ему в губы. — Останься со мной, Виктор. Борись с этим.

Его ответ скорее физический, чем словесный — рычание вырывается из его груди, когда он поднимает меня и с нечеловеческой силой несет к кровати. Я подчиняюсь добровольно, понимая, что должно произойти. Обмен кровью, который мы разделили раньше, помог объединить его двойственную натуру, помог ему обрести равновесие.

Возможно, это произойдет снова. Но, возможно, с этим придется подождать. Все происходит очень быстро. Его тело обрушивается на мое, с силой прижимая меня к матрасу.

Его голод дикий, необузданный — зверь, вырывающийся на поверхность. Он рвет на мне одежду, неистово раздирая ее в клочья, как будто не может добраться до меня достаточно быстро. Я стягиваю остатки его рубашки через голову. Он хватает меня за запястья и вскидывает их над моей головой с рычанием, от которого вибрирует каждый нерв. Звук получается зверский, я отвечаю ему тем же, упираясь коленями ему в бока. Где-то под этой дикостью он все еще мой Каллахан. Мне нужно снова найти эту его часть, вытащить ее наружу.

— Виктор, — выдыхаю я, выгибаясь ему навстречу, когда он прижимается ко мне между ног, еще сильнее, чем раньше.

Он входит в меня одним резким движением, и я кричу от шока, боли и удовольствия — всепоглощающих, одновременно. Это не чувственно и неуважительно. Происходящее между нами — требовательно, властно и грубо. Но это он — необузданный и сгорающий от желания, — и именно этого я хочу больше всего на свете.

— Останься со мной, — шепчу я, проводя ногтями по его спине, цепляясь за ту его сторону, которая, я знаю, прячется прямо под поверхностью.

Но вскоре мир сужается до одних лишь ощущений. Кровать трясётся под нами, когда мы движемся вместе, ведомые инстинктом и отчаянием. Каждое движение — взрыв, разрывающий меня, пока не остаётся ничего, кроме огня, нехватки воздуха и стука пульса в ушах.

Он меняет хватку на моих запястьях, удерживая их одной мощной рукой, а другой обхватывает моё бедро, меняя угол, чтобы войти глубже. Его клыки скользят по моей шее — не кусая, но достаточно, чтобы по коже пробежала искра электричества. Угроза, исходящая от этих зубов, только усиливает накал момента. Если он выпьет слишком много крови в таком состоянии… Я отгоняю эту мысль и сосредотачиваюсь на том, чтобы поймать его взгляд. Его глаза все еще алые от безумия, но в них что-то мелькает — проблеск узнавания среди хаоса. Я достучалась до него.

Я сжимаюсь вокруг него, притягивая его еще глубже в себя, как будто одно лишь физическое воздействие может вернуть его из того состояния, в которое его погрузил Дмитрий.

— Да, — задыхаясь, говорю я. — Вот так. Продолжай трахать меня так же. — В ответ он рычит и начинает двигаться еще резче. Он может сломать еще одну кровать. Пора ему подкрепиться. Я поворачиваю голову в сторону, подставляя шею. — Возьми мою кровь, Виктор. Она твоя.

Его низкий рык наполняет комнату, от него вибрирует матрас. О боже, он голоден.

Его горячее дыхание обжигает мою кожу, клыки обнажены, как будто он едва сдерживается. Мой пульс бьется под его губами, словно барабан, — зов сирены, перед которым он не может устоять. Он впивается в мою шею, и боль ослепляет меня, а за ней приходит раскаленное добела удовольствие. Мир рушится. Есть только его рот у моего горла, его тело внутри моего. От прилива крови к моим венам кружится голова, каждый вдох соответствует силе его толчков. Я обвиваю его ногами, двигаясь вперед, хотя чувствую, что начинаю слабеть. У моей шеи раздается низкое рычание. Он должен остановиться как можно скорее — должен остановиться, — но я знаю, что он не остановится, пока не станет слишком поздно.

Это безумие — позволять ему заходить так далеко, но мне все равно. Происходящее между нами ощущается так, будто мы растворяемся друг в друге, забыв обо всех опасениях.

Теперь он двигается быстрее, пьет жадно, и комната кружится вокруг меня. Мое сердце колотится в такт его движениям, ощущения сливаются в одно экстатическое пятно.

Его хватка на моих запястьях болезненно усиливается, но я не чувствую ничего, кроме него — каждая частичка его тела поглощает каждую частичку меня.

— Виктор, — снова выдыхаю я, или, может быть, только думаю об этом.

Все нарастает одновременно — острый жар в моих венах, ошеломляющее облегчение, когда мы оба неистово кончаем. Оно обрушивается на меня с силой приливной волны, сметая все на своем пути.

Он отрывается от моей шеи с хриплым рычанием и, содрогаясь всем телом, изливается в меня, капая кровью. На мгновение он замирает, а потом падает на меня, уткнувшись лицом мне в плечо, как человек, пробежавший много километров. Его вес вдавливает меня в матрас — я обмякла под ним, едва могу дышать, — но мне все равно хорошо. Его объятия уже не такие крепкие, но все равно собственнические и не причиняющие боли.

Медленно, мучительно медленно мир вокруг снова обретает четкость. После всего этого хаоса в комнате кажется невероятно тихо — только наше дыхание и отдаленный шум волн за окном.

Я осторожно двигаюсь под ним и чувствую, как давление на рёбра чуть ослабевает, когда он перекатывает нас на бок, не разрывая контакта.

В полумраке наши взгляды встречаются. Его глаза больше не красные, а темные, широко распахнутые и полные чего-то, что я не могу понять.

Узнавание? Сожаление?

— Лена, — хрипло произносит он, и мое имя звучит как извинение.

Он опускает взгляд на кровь, покрывающую наши тела, словно яростное заявление о праве собственности.

Его лицо искажается от отвращения к самому себе, и это чувство пробивается сквозь остатки моего оцепенения.

— Лена, — надломлено повторяет он.

Дрожащими пальцами я касаюсь его лица — все еще испачканного грязью и следами голода, но, несомненно, снова ставшего прежним, — и вижу, как в его глазах мелькает что-то еще: неверие в то, что я все еще жива, несмотря на все эти разрушения.

Я выдавливаю из себя улыбку, несмотря на круговорот