Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

Причинами могут стать неправильное приземление, нераскрытие запасного парашюта, раскрытие резервного на слишком низкой высоте, неисправность оборудования и множество других факторов. Ну а с другой стороны… Ну разобьется, и? Чему быть, того не миновать. Конечно, здесь есть чем заняться, и он занят, он эту щемящую пустоту вымещает, выпихивает из себя, как умеет, но… Главного нет. Человека. Нет того, ради кого стоит задерживаться. И давно уже окрепло подозрение, что и не появится. Возможно, это и есть его диагноз. Возможно, неизлечимый.

Внезапный звонок в дверь отвлек от задумчивого разглядывания памятки. Егор вообще-то собирался выйти на балкон, чтобы перекурить мысль о том, так ли уж ему нужен этот сертификат, но не успел. Гостей он сегодня не звал, никого не ждал, да никто и не предупреждал, что заскочит. Странное возникло ощущение. Трель раздалась ровнехонько в тот момент, когда в голову закралась тревожащая, болезненная мысль о людях в его жизни, точнее, об их отсутствии. Вселенная продолжает с ним играться.

«Кто бы ты ни был, никого нет дома».

Второй раз. Настойчивые… Бесшумно преодолев коридор, Егор неспешно подошел к двери, открыл глазок и замер: решительный настрой притвориться мертвым мгновенно улетучился, стоило узнать слегка искаженный линзой силуэт. Вот уж кого-кого, а ее он по ту сторону обнаружить совершенно не ожидал, хотя казалось бы… Вот уж кому-кому, а ей открыть рука сама тянется. Душа – если она, конечно, у него есть – тянется. А если души нет, значит, кто-то наверху, нащупав его болевые точки, успешно тянет теперь за жилы.

После недолгих размышлений кисть все же легла на дверную ручку. Еще пара секунд промедления – и вторая повернула замок.

Ну, здравствуй, детство. Давно не виделись.

Лицо напротив выразительное. Вроде стоит, молчит, смотрит во все свои синие глазищи, а в глазищах-то все и написано. «Спасите-помогите», – прочтение примерно такое. Гитара за плечом – вот что не менее интересно, чем само ее здесь появление в гордом одиночестве. И ведь даже не в пижаме.

– Что, малая, из дома выгнали? – усмехнувшись, Егор посторонился с прохода, показывая Ульяне, чтобы не мялась и проходила. – Бунт продолжается?

Уля быстро юркнула в прихожую, аккуратно прислонила к стенке гитару, вздохнула, вскинула на него глаза и как-то беспомощно спросила:

– Ты очень занят?

Мысль, возникшая в следующее мгновение, обескуражила и напугала. Потому что звучала она просто-таки до безобразия громко и ясно: «Не для тебя». Потому что еще раз: очень, очень неприятно падать с высоты своих надежд. Уж лучше вообще ничем их не подпитывать, ничего не ждать. Как там в одной песне поется? Дословно не помнит, однако смысл припева в том, что чем выше летишь, тем больнее падаешь, хотя ощущения при этом незабываемые[51]. Так вот – не хочет он никаких ощущений! Но сказать всегда легче, чем сделать. Потому что говорить себе ты можешь что угодно, а нутро твои соображения выслушает, покивает: «Да-да, Егор, конечно. Конечно-конечно…» – и тут же покажет, что плевать оно хотело с Останкинской телебашни на то, что ты там думаешь. Потому что главное не что думаешь, а как чувствуешь. Малая явилась одна, без конвоя в лице Стрижа, волоком никто ее сюда не тащил, по собственной доброй воле пришла, по своему желанию. И это – давай, Чернов, начистоту – воодушевило. Страх и радость одновременно – что может быть более… странным, сбивающим с ног и с толку?

– Проходи, располагайся, – ощущая, как с плеч сдвинулась каменная плита, ответил Егор. – Время есть. Я пойду перекурю, две минуты. На кухне вода, чайник можешь включить, в холодильник залезть – чувствуй себя дома.

Кивнув, Ульяна тут же проследовала в указанном направлении, а он достал из кармана куртки пачку, прикрыл дверь в родительскую спальню и отправился на кухонный балкон. Вот только о чем он там думать-то собирался? О сертификате, времени и деньгах, которые на его получение уйдут? О том, так ли ему эта бумажка необходима или все это просто очередная блажь? Хрен там он подумает теперь, фокус внимания уже переключился, причем с концами. В его доме гости – прямо за спиной, за стеклянной дверью, хозяйничает малая, – а ему спокойно, чего с ним в присутствии людей на его территории в принципе не бывает. И тоскливые мысли не мучают. И ведь не первый раз ловит себя на том, что в его бестолковую, неупорядоченную, даже хаотичную жизнь она приносит ощущение умиротворения, просто маяча где-то в поле зрения. Черт знает, как оно работает, если не думать. А если подумать… Ничего не проходит бесследно. И двадцать два года жизни – да, пусть последние двенадцать-тринадцать не бок о бок – не прошли бесследно. Пусть хозяйничает, пусть здесь все хоть вверх дном перевернет. Пусть заглядывает чаще. Без свиты.

Задумался.

– Где летучие мыши-то? – тихо усмехнулась соседка, вставая в полуметре и зеркаля его собственную позу: облокачиваясь локтями о мокрые от моросящего дождика перила и устремляя взгляд на каштан. Егор вздрогнул. Его тишину нарушили, но никакого раздражения по-прежнему не чувствовалось, наоборот. Будто так и надо. Будто всегда так и было. Будто не случалось провала длиной в полжизни.

– Добровольно пришла подышать канцерогенами? – увернулся он от ответа. Похоже, этих мышей ему теперь при каждом удобном случае будут припоминать. И он не против, но есть вещи и поважнее мышей в этой жизни. Например, понять, что она все-таки тут делает.

– Мой отец курил… И ты курил. Я выросла в этом дыму, у меня с ним приятные ассоциации, он мне привычен, – просто ответила Ульяна. Честностью веяло, и от честности этой заболело. – «Приятные…» – Бывает даже, скучаю, если долго не чувствую запах сигарет. Иногда даже думаю, не попробовать ли, но это дурь, конечно.

«Еще какая…»

Нет, прошлое он обсуждать не готов. Да и малая вряд ли, отреагировала просто со свойственной ей прямотой, да и все.

– Что мать? Что в этот раз не по ней?

Уля глубоко вздохнула, заставляя невольно повернуть голову в свою сторону. К этому моменту выражение «спасите-помогите», так ярко проступавшее на ее лице на пороге, сменилось на иное: теперь на нем отражалось относительное спокойствие. Лишь линия губ стала уже.

– Увидела на кровати гитару, поинтересовалась, как работа поживает, и раскричалась, когда я честно ей сказала, что сегодня никак, – процедила она сквозь зубы. – Ей кажется, что ее дочь не в состоянии самостоятельно распределить время, задачи, расставить приоритеты, да и вообще… Как будто мне двенадцать лет.

«Да, пора бы уже свыкнуться с мыслью, что тебе и впрямь не двенадцать».

Сложно. По крайней мере, вчера, когда малая в запале рассказывала ему, что такое пилон, о чем он только не успел