Читать книгу - "Порочное море - Джордан Стефани Грей"

по моей груди, задерживаясь на венах, а затем снова поднимается к моим глазам.

— А есть разница?

— Да.

— Почему?

— Потому что мы связаны, Арион. И мы в этом дерьме вместе, независимо от того, как сильно ты ненавидишь меня, а я — тебя.

Она права. Я действительно ненавижу её. Даже сейчас, когда она сидит в неоновом свете древнего грота, окутанная фиолетовыми и синими бликами, словно ожившее божество океана, у меня просто нет другого выбора. Перестать ненавидеть мерроу — всё равно что вырвать последнюю частицу Мортема из своего тела. Последние крупицы былого величия. Перестать ненавидеть Зефиру означало бы признать себя окончательно, безвозвратно сломленным. И всё же, чем дольше я вглядываюсь в её глаза, тем яснее вижу скрытую там правду. Словно фасад из солнечного света натянули поверх тёмной, холодной луны. Яркой, но лишь потому, что всё вокруг погружено во мрак. Такой же бездонный и бескрайний, как ночное небо глубин.

Я не могу оторвать от неё взгляда.

Как и она от меня.

— Культ Мортис тайно используется для обучения чернокнижников, — произношу я, потому что кажется несправедливым видеть её уязвимость и скрывать собственную. — Чтобы пройти Испытания, мы обязаны научиться терпеть любую боль. Магия выжигает наши души. Она перекраивает нас во что-то новое. В нас не должно оставаться слабости.

Она тяжело сглатывает, её ладони сжимаются в кулаки:

— И как… как они тренировали тебя?

— Пытками.

Острие клинка полосует шею мальчика. Кровь бьёт фонтаном. Мальчик задыхается, багровые капли пузырятся на его губах и стекают на холодный мраморный пол — но на этот раз ему удаётся сдержать крик. Его режут снова. И снова. Он подавляет эту агонию, каждую её каплю, думая только об отце. О том, кем он станет, если провалит Испытания.

Я моргаю, прогоняя воспоминания. Они больше не принадлежат мне. Они принадлежат кому-то другому. Кому-то более молодому. Более глупому. Слабому.

— Я знаю, что это было нелогично. Знаю, что ты всё равно почувствовала бы эту боль через шнур. Но я слишком хорошо знаю, на что они способны… и я просто не хотел, чтобы они делали это с тобой. Не тогда, когда я могу взять это на себя.

В туннеле воцаряется тишина. Удушающе горячая, словно под каменным полом тлеют угли. Взгляд русалки медленно сканирует моё тело, задерживается на крыльях — слишком пристально, чтобы это можно было назвать безразличием.

А затем она тихо говорит:

— Я бы тоже с этим справилась.

Я издаю короткий, горький смешок:

— Я не сомневался в тебе, Зефира.

— Знаю. — Она наклоняется вперёд, обхватывая колени руками и прижимая их к груди. Через связь мгновенно проносится вспышка чужой боли. Отголосок девичьего крика — молодого, отчаянного, дикого — буквально бьёт по моим барабанным перепонкам. Столько концентрированного страдания, что мои лёгкие сжимаются, а в глазах темнеет. Но так же быстро, как появилось, это эхо исчезает. Словно мне всё просто померещилось. — Я умею справляться с болью, чернокнижник. — Она не пытается отгородиться от связи. От своей правды.

Чёрт.

— У тебя тоже… — Я не нахожу в себе сил закончить вопрос. Не могу спросить, через какой кошмар прошла она, когда сам едва держусь на плаву от собственных воспоминаний.

— Да. — Она слегка ведёт плечом, опуская подбородок на колени. — То, что происходит сейчас, — даже близко не самое худшее из того, что мне довелось пережить. По крайней мере… — Она на секунду запинается. В её глазах идет невидимая борьба, нос испуганно морщится, а на лице сменяется десяток эмоций. — По крайней мере, сейчас я хотя бы не одна. — Она смотрит на меня. Смотрит так, словно вонзает скальпель мне под кожу и перебирает органы. Словно она видит каждую мою мысль и ни капли не боится этой кровавой грязи внутри. — И ты тоже не один. Какими бы испорченными мы ни были, сейчас мы есть друг у друга. Если мы будем держаться вместе, возможно, мы выберемся. Я не… я очень не хочу умирать, Арион.

Сам не зная зачем, я спрашиваю:

— А чего ты хочешь?

Она издаёт короткий, удивлённый смешок:

— Знаешь, меня ещё никто об этом не спрашивал.

Это интригует меня ещё сильнее. Я пододвигаюсь ближе, мои крылья невольно подаются вперёд, словно тоже прислушиваясь.

— Я спрашиваю сейчас.

— Хорошо, чернокнижник. — Она улыбается, и по моей коже пробегает разряд, будто от удара молнии. — Что ж… мой отец думал, что я продолжу семейное дело вместе с братом. — Заметив моё недоумение, она поясняет: — Моя семья занимается дрессировкой морских обитателей в помощь другим мерроу. Осьминоги, рыбы, дельфины, кальмары — кого угодно. Они обучают их охоте, собирательству, чистке рифов, доставке посланий. Чему угодно.

— У меня когда-то был домашний осьминог по имени Боб, но он вообще меня не слушал. Каждый раз, когда я пыталась научить его командам, он просто уплывал собирать кораллы. А потом ел их и смотрел на меня своим дебильным взглядом. Ни единой мысли в этой круглой голове. — По мере того как она говорит, её плечи расслабляются, она откидывается на стену и выпрямляет ноги. Расслабляется.

Я приподнимаю бровь:

— Ты назвала осьминога Бобом?

— Да. И если бы ты его знал, ты бы меня понял. Я втихаря брала его к себе в постель, чтобы спать вдвоём, и почти каждое утро просыпалась от того, что пара щупалец обернуты вокруг моей шеи, а ещё одна запуталась в волосах. А когда отец вваливался в комнату крикнуть, что завтрак готов, эта скотина от испуга пускала чернила. На меня, на кровать, на пол. Тот ещё придурок. — Несмотря на ворчание, её глаза светятся теплом. Это зрелище бьёт мне под дых. Она чертовски красива.

— Значит, дрессировка отпадает.

— Богиня, да. Без вариантов. А потом я сбежала из дома, и мне пришлось выживать за счёт собственных мозгов…

— И воровства, — вставляю я.

Она закатывает глаза, но без прежней злости:

— Называй это как хочешь, чернокнижник. У меня талант к интригам и побегам из безвыходных ситуаций. Но я никогда не думала, что это навсегда. Я всегда надеялась, что это временно. Что однажды я сорву такой куш, который обеспечит мне свободу, и я смогу обосноваться в каком-нибудь тихом коттедже на суше и просто… жить. Никаких врагов, никаких забот. Только покой, тишина и утреннее пение птиц.

Я не могу сдержать скептическую гримасу:

— И это твой великий план? Просто гнить в глуши в каком-то доме после всего этого?

Она сверкает глазами:

— А у тебя есть вариант получше?

Я закладываю руки за голову и откидываюсь