Читать книгу - "Порочное море - Джордан Стефани Грей"

близко. Я был создан из Мортема, сотворён по его образу и подобию, вылеплен его избранными старейшинами. Я обязан почувствовать сердце, когда оно окажется рядом, — толчок, рывок, что угодно, похожее на дурманящую магию, бурлящую в моих венах. — Я почувствую его, — повторяю я. Отчаянно.

— Соль, — соглашается Зефира.

Гавриал снова закрывает глаза и кладёт руку на лоб. Он засыпает за считанные секунды. Я не остаюсь, чтобы смотреть на него или заставлять себя вести светскую беседу с Зефирой. Поднявшись и потянувшись, я скрываюсь в пустом туннеле, чтобы побыть одному. Энергия горячей волной циркулирует внутри моего тела, мышцы дрожат. Я истощён. Такое чувство, будто меня пропустили через жернова. И ситуация начинает казаться безнадёжной. Сердце Мортема. Бездны. Бессмертие. Я думал, что, если сосредоточусь на миссии, всё встанет на свои места. Я думал, что всё это… будет иметь хоть какой-то смысл.

— Пожалуйста, — плачет мальчик. — Пожалуйста, помогите мне.

Обсидиановые ступени Башни Аркана залиты кровью. Кровью его отца. Мальчик знает, что это противозаконно. Он понесет наказание в десятки раз хуже от стражников, солдат или, может быть, даже от самих чернокнижников за осквернение их священной земли.

Они должны были очистить этот город от гнили. Они должны были стать героями.

Где они были, когда его отца убивали?

Он смотрит на отца. Седые пряди в густых чёрных волосах. Слипшиеся от крови на лице. Его череп проломлен. Расколот. Мальчик видит мозг своего отца. Всё это время отец смотрит на безоблачное небо с застывшим выражением муки.

— Пожалуйста, почините его. — Голос мальчика становится хриплым, пропитанным яростью. Пожилые мужчины на ступенях не отвечают. Они просто смотрят на него. Смотрят на его отца. На их губах нет ни улыбки, ни хмурости, словно у них нет своего мнения о его боли. Словно они не способны понять крушащее его горе. — Это сделали Шрамы. Они… они ворвались в наш дом и избили его. Изб-били молотком. — Слёзы катятся по лицу мальчика. — Пожалуйста, вы должны…

— Мы ничего не должны. Мы подчиняемся Мортему и королю, — говорит старик, стоящий посередине. Его жидкая седая борода трясётся при каждом холодном слове.

— Но вы же должны защищать королевство…

— Твой отец был вором. Он крал. Понесённое наказание соответствовало преступлению. Мортем забрал его.

Его отец… вор? Мальчик сглатывает, не в силах видеть сквозь слёзы. Мир перед ним размывается. Становится туманным. Нечетким. Он больше не похож на дом. Его руки сжимаются в кулаки, и он бьёт ими по ступени:

— Помогите мне, чёрт возьми!

Старик посередине спускается на одну ступеньку. А затем он улыбается:

— Как тебя зовут, мальчик?

— Арион. Арион Стоун.

— Арион Стоун. — Он продолжает спускаться ниже, ниже, ниже, останавливаясь прямо перед мальчиком, где носком сапога небрежно отпихивает в сторону его отца. — Я не могу помочь этому ничтожеству. Он был гнилью, а всякая гниль должна быть истреблена. Однако я могу помочь тебе, если ты сам того пожелаешь. Я могу даровать тебе силу истреблять гниль самостоятельно.

— Что? Как? — Дыхание перехватывает в горле мальчика. Он косится на отца. Он видит только кровь и мозг. Он скучает по смеху отца. По отцовской улыбке. Он не был гнилью. Ведь так?

— С помощью магии, Арион. Через магию возможно всё.

Но это было не так. Это не так. У магии есть пределы, а смертность — это тюрьма, из которой мне не сбежать. Какой смысл был жертвовать всем? Какой смысл был в пытках, битвах и смерти? Я должен был сделать Мортию лучше. Я собирался сделать её безопаснее.

— Арион? — мелодичный голос разносится по туннелю, вырывая меня из мыслей. Зефира. — Ты… ты доверяешь ему? — спрашивает она. — Ты уверен, что нам стоит держать его при себе?

— Теперь, когда ты засосала его, ты хочешь от него избавиться?

— Это нечестно. Я просто пыталась помочь.

Нет. Это было нечестно. Но я не могу дышать из-за внезапного наплыва эмоций. Я не могу ни на чём сосредоточиться из-за этого сожаления. Страх, что я совершил ужасную ошибку. Вид чёрных вен, паутиной покрывающих мою грудь, вызывает новый приступ желчи в горле. Когда это произошло?

Когда всё пошло прахом?

— Извини, — выдавливаю я. Слишком грубо. Слишком коротко. Паршивое подобие извинения.

Тем не менее Зефира смеётся:

— Замри, моё сердце. Извинения от чернокнижника. Что дальше? Проповедь от рыбы-капли?

— Смешно. — Я прислоняюсь спиной к острой стене и откидываю голову на камень. — Гавриал не убьёт нас. Он заядлый игрок, но никогда не был убийцей. И он умён. Он знает о Безднах больше, чем я. Хотя я не знаю, насколько он будет лоялен. Он всегда будет заботиться в первую очередь о себе. — Впрочем, как и я, верно? Разве не поэтому я спас русалку от виселицы?

— Нежелание умирать — это я могу понять, — признаётся она.

— Я тоже.

Знакомая тревога проносится по серебряной связи. Я беру его в руку, проводя большим пальцем по деликатной поверхности. Она мягко выдыхает в ответ. Звук, кажется, отражается от каждой стены.

Хотя это первое мгновение, когда я остался наедине за последние несколько дней, и, хотя у меня нет для этого никаких причин, кроме, возможно, самосаботажа, я вызываю искру магии из жара между рёбрами. Визуализируя её чешуйки, капли солёной воды на каждой из них, я мысленно высушиваю их. С одним лишь взмахом ресниц мне удаётся превратить её хвост в ноги. Я понимаю, что всё сработало, когда она ахает. Затем она прочищает горло.

— Спасибо.

— Благодарность от русалки? — вторю я с сухим смешком. — Замри, моё сердце.

Шаги звучат тихо и неуверенно в гроте, переходя в туннель, где Зефира заглядывает внутрь. Она сменила свои изодранные юбки и сломанный лиф на рубашку Гавриала. Должно быть, я высушил и её тоже. Пуговицы с трудом удерживают ткань на её груди и бёдрах. Ткань слишком тесная, слишком маленькая. Я свирепо смотрю в потолок, после чего снимаю собственную рубашку, высушиваю её магией и швыряю в неё.

Она с лёгкостью ловит её:

— Это ещё зачем?

— Выглядишь так, будто тебе неудобно.

Её лоб прорезает мягкая, обеспокоенная морщинка:

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. — Я приподнимаю шнур. — Я чувствую это.

Её пальцы тянутся к пуговицам, и она начинает расстёгивать их. Когда я крепко зажмуриваю глаза, она снова смеётся:

— Там нет ничего, чего бы ты ещё не видел, чернокнижник.

Но она не понимает. Эти последние несколько дней сломали меня. Они уничтожили меня. Раньше я контролировал свои эмоции. Раньше я, чёрт возьми, вообще ничего не чувствовал. Теперь всё, что я знаю, — это боль,