Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Непростую участь тебе бог послал, дочка, – сказал ей отец Ивлой. – Но ты всегда помни: любовь от бога, и всякий любящий рожден от бога и знает бога. Кто не любит, тот не познал бога, потому что бог есть любовь. Бога человеку узреть не дано, но если мы любим друг друга, то бог в нас пребывает. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх. И коли трудно тебе придется в твоей новой доле, всегда помни: любовь – твоя опора. Пребывающий в любви пребывает в боге, и бог в нем56.

Отец Ивлой положил свою изувеченную руку на голову Апраксы; она лишь мельком взглянула в его светло-голубые, небесные глаза, чистые и ласковые, и опустила лицо. В этот миг ей стало страшно: бог необъятен, и любовь его необъятна, но и те угрозы, от которых она спасает, почти ей равны. Отец Ивлой пережил многое, о чем не давало забыть его увечье, но любовь его к божьему миру и людям только возрастала. Он говорил с Апраксой так ласково и серьезно, словно предвидел для нее испытания, равные собственным, но не сожалел о ней, а гордился тем, что господь так на нее полагается.

Слушая инока, княгиня Варвара и три другие дочери плакали навзрыд. Апракса крепилась: сам бог смотрел на нее, и нельзя было показать, будто она жалеет или боится его воли. Укрепляла себя мыслями о святых, которые еще девочками пошли на страшные испытания, но не отказались от бога и любви.

В день Семена Летопроводца57 на ранней заре Апраксу вывели из терема, закутанную в белую шелковую паволоку с головы до ног. Ее сват, боярин Мерцало, у порога взял невесту на руки и понес к телеге. Княгиня с дочерьми, все челядинки княжьего двора провожали ее погребальными воплями и причитаниями. Апракса тоже сделала вид, будто хочет вырваться из рук похитителя, но успокоилась, когда ее посадили в телегу, на мягкие подушки. Федотовна, рыдая, бросила старый башмак вслед выезжающей со двора телеге…

Несмотря на ранний час, множество жителей Вронска высыпало проводить свадебный поезд. Апракса не видела их из-под паволоки, не могла даже взглянуть на родной город, прощаясь с ним, но слышала гул голосов и крики «Сохрани тебя бог!». Была благодарна простым людям: ничья молитва ей не будет лишней. Снова вспомнилось ужасное происшествие с Мамышихой – прошло три недели с той жуткой ночи, но о старой няньке не было никаких вестей. Апракса содрогнулась под паволокой, снова подумав: косматый бес приходил за ней, но схватил Мамышиху. Обознался? Или нянька пыталась защитить ее и сама попала в лапы? Княгиня и ее дочери каждый день молились за Мамышиху, но спокойнее на душе не становилось. Боярыня Евланья, сидевшая с Апраксой в телеге, успокаивающе погладила ее по плечу через паволоку. А Апракса подумала: еще маленькими они спорили с сестрами, кому Мамышиха достанется в приданое. Та их унимала, уверяя, что до их свадеб не доживет. Выходит, она это знала наперед?

На телеге Апраксу привезли к причалу у Оки и перенесли в лодью: с большим грузом, большому числу людей по воде было добираться легче. Вот отроки взялись за весла, кормчий отдал распоряжения, лодья отошла и тронулась, покачиваясь, по широкому водному полотну, как по скатерти.

Когда затих вдали колокольный звон, Апракса еще какое-то время сидела под паволокой, потом боярыня Евланья позволила ей оттуда выглянуть. Свадебный поезд состоял из двух десятков лодий – дружины боярина Мерцало и боярина Полюта – мужа Евланьи. Мерцало тоже был с женой – Маланьей, да у каждой женщины по две-три служанки. «Прямо как на Царьград собрались!» – хмыкнул боярин Полют.

Вниз по течению Оки плыли несколько дней. Апракса заранее думала, что будет грустить и плакать, но дорога утешила ее. Стояли погожие дни – уже не такие жаркие, как в разгар лета, но по-летнему теплые. Голубую реку, в плавных изгибах текущую по желтым пескам, обрамляла темная зелень зарослей, даже березы еще не пожелтели. Выше по берегам лежали скошенные луга, сжатые, уже заново вспаханные и засеянные озимью нивы. Стада черно-белых, рыжих, бурых коров гуляли по лугам и отдыхали в тени рощи, паслись козы и овцы, мальчишки-пастухи сбегались посмотреть на большие незнакомые лодьи. На высоких мысах порой попадались городцы, где над серыми крышами высился крест на маковке деревянной церкви. На прибрежных гребнях стояли села и деревеньки. В полдень останавливались где-нибудь в пустынном месте, выгружались, разводили костер, варили обед. Вечером на закате ставили шатры для женщин, готовили ужин. Можно было бы поискать ночлега в деревнях и городках, но чем меньше княжескую невесту видит чужих людей, тем лучше. По ночам у реки бывало холодно, но боярыни укрывали Апраксу медвежьей шкурой – и тепло, и от сглаза хорошо. На рассвете она выбиралась наружу, проснувшись раньше всех, пока даже отроки-дозорные дремали у костра и лишь кто-то бдил одним глазом, похожий на филина. Река, дальний лес, луга – все было хрустально-прекрасно в раннем свете утра. Апракса смотрела вдаль, пока не начинала кружиться голова от ощущения, будто она сама, как небо, простирается на всю ширь, сколько видит глаз. И твердила про себя, как молитву:

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит»58. Так сказал ей епископ Арсентий, когда благословлял. Божья любовь – как небо, покрывающее весь белый свет. Впереди ее ждали битвы, а любовь была и оружием ее, и щитом, и крепостью, и наградой. Эта любовь переполняла Апраксу и несла ее, как река, вперед, навстречу судьбе.

В начале последнего перехода к Плечееву Апраксу с утра опять закутали в паволоку и разрешили немного подсматривать через щелочку.

О том, что цель близка, Апракса узнала, расслышав вдали над рекой колокольный звон. Улыбнулась под паволокой: впору подумать, что назад вернулась, а во Вронске как звонили, так и звонят, вызванивая ее обратно. Но нет – этот звон означал, что она на другом конце своего пути, на пороге своей новой жизни, иного мира. Однако увидеть его она пока не могла, и боярыни рассказывали ей, каков Плечеев-град: три части, два защитных вала, взбирающиеся все выше на мыс, а на самой вершине – золотой крест собора протыкает небеса и