Читать книгу - "Я тебя не хочу - Елена Тодорова"

до кончиков ног. То, что я каким-то образом остался на ногах, им не понравилось. И мне перерезали горло.

Не зная, смогу ли еще когда-либо заговорить, стою и озадачиваю разваливающийся организм тем, чтобы выцепить в фокус Фиалку. Рассмотреть ее. Увидеть то, что чувствую.

— Помнишь ту фотографию, которую сегодня нашли? — шелестит она. — Жену твоего предка звали Альфия. Это, как мне кажется, татарское имя. А татары в своем преимуществе исповедуют ислам. Должно быть, эта мечеть была сделана для Альфии.

До того, как лишиться ясного зрения, успел увидеть арабские надписи и орнамент на выкрашенных в светлое стенах, застеленную коврами молитвенную площадку и михраб, но сколько бы не думал обо всем этом после, так и не допер, откуда я столько всего знаю об этой вере.

Я не только говорить в этой мечети неспособен. Я неспособен там находиться. Поэтому я просто разворачиваюсь и выхожу.

Оказавшись в коридоре, прижимаю ладонь к месту дикого жжения за грудиной. Наклоняюсь. Практически пополам сгибаюсь. С тяжелыми хрипами на одышку иду. Обхватываю руками раскалывающуюся голову.

Хорошо, что Шмидт застревает внутри. У меня есть достаточно времени, чтобы очухаться и вернуть себе равновесие. Клянусь, она проводит там не меньше получаса. А когда выходит, выглядит так, словно совершила великое, мать ее, открытие.

Взбудораженная. Воодушевленная. Одухотворенная.

Успевшего скурить пять сигарет меня и то не так прет.

— Почему мечеть сделали в подземелье? Это абсолютно нетипично! По-моему, даже противоестественно. Аморально, — раскидывает свои мысли, пока шагаем по коридору дальше. — Получается, скрывали от людей. На плане обозначили более общим словом «Святилище». А зачем? Даже если твой предок был иудеем, закон не запрещал межрелигиозные союзы. Юридическую силу имел только гражданский брак. Неужели все из-за антирелигиозной пропаганды? В те годы она еще была?

— Насколько я помню, да, — говорю я сиплым, будто сорванным голосом. И суть не в том, что чувствую себя так, будто мне нутро вырвали. А в том, как странно вот это вот «помню» воспринимается сейчас. — Религиозные сооружения того времени закрывали, либо же и вовсе разрушали. Священнослужители подвергались арестам, тюремному заключению и даже расстрелам.

— И тем не менее, синагога, как я понимаю, всегда находилась на территории главного дома.

— Да. И это являлось большим риском.

— Риск не риск, а мечет в подземелье. Ты только вдумайся! Меня такое притеснение крайне возмущает! Какие на то могут быть причины?!

— Семейное давление? — предполагаю еще более хриплым, глухим голосом.

— Вероятно, да.

— Откуда ты знала, что там мечеть? Что туда нельзя с огнем? И что там есть электрическое освещение? — выталкиваю малую часть зудящих по коре головного мозга вопросов.

— Не знаю, — отвечает Шмидт со странной улыбкой. — Просто знала.

[1] Отсылка к футболу. Умышленная игра рукой наказывается штрафным ударом или пенальти.

34

Пора обналичить чек, зверушка.

© Дмитрий Фильфиневич

На натянутые струны моих гребаных нервов ложится минорный лад. Тридцатисекундный разрыв по терциям, и сердце, выдав и тут же бросив ударную ноту, берет путь к трамплину.

С какой целью оно это делает?

Взлететь пытается? Или поскорее уйти на дно?

Хрен поймешь. У дилетанта ни опыта, ни интуиции. Ни на один стоп-сигнал не реагирует. Проносится на красный. С растянутым пульсом выстреливает из тела. Хорошо, что на тросах. После критического натяжения на откат идет.

Снова набирает силу.

И на повтор.

А я всего лишь смотрю на Шмидт, пока медленно, не ощущая ни почвы под ногами, ни самих, блядь, ног, преодолеваю мрачный подвальный коридор. Смотрю точно так же, как и раньше. И вместе с тем… как-то по-другому. Нервы сплетаются в те самые канаты, которыми славились на этой земле первые Фильфиневичи. Нутро выкручивает от понятного мне желания обладать и совершенно непонятного стремления обнять. Мать вашу, я так адски хочу последнего, что на каждое движение со стороны Лии, которое можно принять за шаг к сближению, разогнавшееся сердце со свистом дает угла[1].

Я теряюсь, как сорванная с орбиты планета. Меня хер знает куда несет, как я ни пытаюсь поймать равновесие.

«Нужно быть злее, агрессивнее, грубее!» — твержу себе.

Но душа вновь какую-то ебаную лирику выдает. Звенят струны дикой тоской.

— Что здесь? — толкает служанка с придыханием. Пока я тупо таращусь на нее, за каким-то чертом прижимается к ржавой двери ухом. — Дим?.. — шепчет, когда встречаемся взглядами. Этот магический контакт поджигает мои скрученные в жгуты нервы. Кажется, и раунда не выстою. — Ну, Дим… Дима? Ну, загляни в карту!

Только услышав последнюю фразу, понимаю, что она от меня ждет.

Призвав на помощь все свое элитарное высокомерие, напускаю важно-недовольный вид. Осознавая, что лишь силой воли сохраняю какое-никакое достоинство, испытываю реальную вспышку гнева.

— А че, тут экстрасенсорики не будет? — бубню все тем же простуженным голосом. — Уверен, ты знаешь, что за дверью, — глумлюсь, испытывая при этом какую-то глубинную боль. — Давай, задействую свой «сим-салабим»!

Все мое естество против этих мерзких насмешек. Но за счет мук я прихожу в себя. Встряхнувшись, перенастраиваюсь, чтобы вернуться к безопасному сценарию, по сюжету которого мы со Шмидт друг друга презираем.

— О Боже, Владыка, — протягивает она, снисходительно вздыхая. — У тебя сегодня прям приступ за приступом. То ты тормоз обыкновенный, то придурок форменный.

— Базар фильтруй. Я не в духе, — выписываю очередную, блядь, угрозу.

Нежизнеспособную. Ведь все, что я могу сделать со служанкой физически — это жестко трахнуть. И тут незадача — в то время как мое перевернутое нутро против «жестко», Шмидт в целом против «трахнуть». То есть акт невозможен, даже если бы я, рискнув менталкой, отважился к ней сейчас прикоснуться.

— Дима… — задушенно бормочет зверушка себе под нос, вцепившись обеими руками в ручку двери. — Я… — пыхтит усерднее. — Дим-ма… Я не могу ее открыть… Не поддается… Никак!

— На карте значится, что здесь находится лаборатория.

— Боже… — выдыхает и бьется в дверь плечом.

Ненормальная.

— Дай сюда, — гаркаю, оттесняя ее в сторону.

Делаю это грубо, минимизируя прикосновения, от которых в груди возникает опухоль. Но этого минимума хватает, чтобы у меня сперло дыхание. Как следствие, я снова злюсь. Превозмогая боль за ребрами, отпихиваю Шмидт как можно дальше.

— Держи, — требую, втискивая ей сначала свой телефон, а за ним и факел.

— По размерам помещение попросту огромное, — комментирует служанка, копаясь в карте, пока я налегаю на дверь. — Что тут можно было исследовать? Среди твоих предков были ученые?

— Откуда мне знать? — со скрипом цежу сквозь зубы я.

Зверушка возмущенно цокает языком.

— Притом, что в вашей семье вроде как рьяно чтутся вековые традиции, конкретно ты,