Читать книгу - "Я тебя не хочу - Елена Тодорова"

этом писюном стоячим чуть не деформирует мне лобковую кость.

— Вот и хорошо! Убери от меня свой жалкий аппарат!

— Жалкий аппарат?! — рычит душегуб оскорбленно. — У этого аппарата могло бы быть собственное свидетельство о рождении!

Я искренне хохочу.

— Ой, Божечки! И чем это он заслужил?

— Размерами, конечно, — заявляет Фильфиневич сердито и важно.

— Мой ты драгоценный Нарцисс Гербариевич, — протягиваю я якобы ласково, ехидно ему улыбаясь. — Мой буйный шизик. Обнять и плакать.

— Обними, — хрипит Люцифер, глядя мне в глаза с какой-то удивительной серьезностью.

И в моем организме происходит вал эмоциональных и физических реакций. Я не могу позволить им затянуть себя в пучины эйфории. Отталкивая Фильфиневича, на первых звоночках все же торможу. Машинально приглаживая ладонью волосы, отхожу к кровати.

— Смотри, Дим, — шепчу, взяв в руки фото. — Здесь есть дата. Четвертое июля одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года. А твой отец обмолвился, что именно в этом году в подземелье случилась трагедия, после которой его якобы засыпали. Вот бы узнать, что именно произошло!

— Не понимаю, почему тебя это так интересует, — бубнит Люцифер, вновь сокращая разделяющее нас расстояние.

По моему телу тут же проносится дрожь. Не могу не реагировать. Его близость раздирает мне нервы. Расплетает их на тончайшие наэлектризованные волокна, которые в любой момент готовы к ярчайшему замыканию и беспощадному возгоранию.

— А я не понимаю, почему это не интересует тебя, — выпаливаю приглушенно. — На территории твоей усадьбы произошло роковое событие, которое, я уверена, до сих пор влияет на все поколения династии. Господи, Дим, это событие настолько тяжелое, что последствия ощущаю даже я!

— Глупости. Я лично ни хрена не ощущаю, — отмахивается он, гипнотизируя меня взглядом.

— Не ощущаешь? — сдавленно выталкиваю я.

Фильфиневич громко и напряженно сглатывает. И лишь затем в отрицании мотает головой.

— Нет.

— Что ж…

Я бы отвернулась, но он каким-то дивным образом принуждает выдерживать этот накаленный зрительный контакт.

— Лучше расскажи мне, кто тебя преследовал? Это единственное, что в нынешних реалиях важно.

Важно? Почему важно? Для кого? В каких масштабах?

— А я, по-твоему, в курсе, кто? Если бы видела, тебе бы не писала!

Он молчит. Долго смотрит и молчит.

Черт знает, что думает!

По глазам кажется, очень много процессов внутри него происходит.

— Гребаный ебаторий, — ругается по итогу. — Выхода нет. Я должен сдать дядюшку Марка полиции.

— Значит… — шепчу я взволнованно. — Ты все-таки уверен? Убийца он?

— Кто еще? До его приезда все было спокойно! А в прошлом… — начинает и замолкает. Хвала Богу, не насовсем. После паузы добавляет: — Это повтор. Нечто подобное в усадьбе случилось в год его отъезда.

— Что конкретно? — осторожно уточняю я. — Кого-то убили?

— Да. Горничную.

— Не одну ли из тех двоих, от него беременных?

От моего вопроса Фильфиневича передергивает. Да так, что даже мускулы на лице приходят в движение.

— Именно.

— Его допрашивали?

— Тогда это дело не классифицировали как убийство, — сообщает Дима. Говорить об этом ему явно трудно. Никогда прежде я не видела его таким подавленным. — Девушка спрыгнула с крыши. Это случилось ночью. От полученных травм несколько часов истекала кровью. Когда ее обнаружили, пульс едва прощупывался. До больницы не довезли.

— Кошмар… — выдыхаю я потерянно. — Сколько тебе было лет?

— При чем здесь это?

— Ну… Просто пытаюсь сложить цельную картинку.

Не скажу же ему, что моя проклятая жалостливая душа истекает кровью сострадания.

— Десять, — толкает Фильфиневич неохотно.

— Ужас… Не знаю, что и сказать…

Правда в том, что я проживаю чертовы пытки, борясь с желанием его обнять.

«Обними…»

Хорошо, что он отворачивается и направляется к окну.

— Оставайся в комнате, пока я не вернусь.

— Что значит «пока я не вернусь»? Мне вообще-то нужно в туалет, в душ и поесть! Дима?! — последнее выдыхаю, когда он уже перемахивает через подоконник. — Черт…

Страх страхом, но долго взаперти я, конечно, не выдерживаю. Вооружившись тяжелым торшером, иду в ванную комнату. Делаю там все необходимые дела и принимаю душ. А после, натянув белье, майку и лосины, с тем же снарядом следую на кухню.

— Я, блядь, где велел тебе быть? — разъяренно обрушивается на меня Фильфиневич, когда я доедаю второй кусок булки с маслом.

Вздрагивая, прикусываю губу.

— Ах ты ж, трах-тибидох! — ругаюсь после стона. Замахиваясь на него торшером, еще сильнее расхожусь: — Какого дьявола ты подкрадываешься? Я могла размозжить тебе голову!

— Ага. Если бы не заторчала от мака!

— Ничего я не торчала! Боже… Что с твоим лицом? — трещу на сиплом выдохе.

— А что с ним? — парирует Люцифер невозмутимо.

— Ты прикалываешься? У тебя ссадина на скуле!

— Это аллергия. Расчесал.

— Односторонняя?!

— Так бывает.

— Ты… Ты дурак, что ли?! — психую я.

— А ты не знала?

— Конечно, знала! — соглашаюсь в сердцах. И озвучиваю вторую улику: — У тебя костяшки сбиты! С кем ты подрался?

— Со своей тенью, — снова отшучивается олень с хладнокровной миной. — Вставай, Шмидт, — командует армейским тоном. И я невольно подрываюсь на ноги. — Мы идем в подземелье.

После этих слов Фильфиневич покидает кухню. Впопыхах за ним с чертовым торшером бегу.

— Не смей входить в мою комнату, как в свою собственность!

— Это и есть моя собственность. Вместе с тобой. Проснись.

— Сам проснись! — огрызаюсь агрессивно. Он же и бровью не ведет. — Ты что-то принял??? Меня бесит твое спокойствие! — признаюсь на эмоциях. Но от Димы никакой реакции не следует. — Господи, морда кирпичом! По-по-по-покерфейс! Чей это валет из колоды выпал? М?

Ноль на массу. Ноль.

— Идешь, Шмидт? Или остаешься? Вот в чем вопрос. Больше я спрашивать не намерен.

Ох, как же мне хочется продолжать спорить!

Но…

Пропустить крестовый поход я не могу.

Бросив торшер, без колебаний лезу за гребаным Люцифером в окно. Он оглядывается лишь раз. И, не сбавляя темпа, сунув ладони в карманы спортивных штанов, продолжает шагать.

Мне, черт возьми, приходится за ним бежать.

— Ты взял карту? — спрашиваю, когда, пробравшись в особняк, пересекаем танцевальный зал.

— Я сделал официальный дубликат.

— Каким образом? Она же огромная.

— Таким, Шмидт. Нарисовал цифровую масштабированную копию. Теперь она помещается в моем телефоне.

— О-о-о… Сам нарисовал? Да ты гений! — выкрикиваю не без сарказма. — А официальный-то почему?

— Потому что я один из Фильфиневичей. Имею силу.

— Ой-йо-йой… Смешной ты, Димочка!

Помещение настолько огромное, что звуки наших голосов и шагов отбиваются от стен и плывут по периметру эхом. Этот шум вызывает у меня мурашки. Усиливает нервное волнение осознание, что столетие назад в этом самом зале танцевали люди из другой эпохи. Дмитрий, который предок ныне живущего душегуба, и прекрасная Альфия в том числе. А еще, возможно, их малышка Авелия.

Ну