Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

поверишь, что случи… Повстречала я на тропе ненаглядовской двух волков, да какие-то чудные волки! Ни слова, ни взгляда не боятся! Кинулись на меня, один на спину прыгнул! Думала, загрызет – едва сумела перекинуться да бежать! Что это такое? Откуда у тебя здесь такое диво? Или ты повздорил с кем?

В ответ на эту речь Ермолай глухо рассмеялся.

– Повстречалась ты, стало быть, с этими двумя удальцами? Говоришь, хотели съесть?

– Истовое слово! На спину кинулись – хорошо, там короб висел… Ахти мне! – Елеса снова всплеснула руками. – А короб-то! Я ж его там сбросила! И с яйцами лукошко – поди, побились все! А там и крупа, и сало, и хлеб… Тебе все несла!

– Да уж, несла, да не донесла! – Ермолай снова хмыкнул. – Сдается мне, ни хлеба, ни сала, ни яиц не видать мне. А короб – сходи подбери. Больше уж не тронут.

– Не тронут? Ты верно знаешь?

Ермолай, только хмыкнул: он всегда говорил то, что знал.

– Ступай, хоть крупу принеси. Я грибов набрал, похлебку сделаем. А этим удальцам я ужо выдам пирогов…

– Батюшка, да кто ж их прислал? Ворог какой?

Простые волки не смели разбойничать так близко от Ермолаева жилья и не напали бы на нее.

– А вот узнаешь. Ступай за коробом, их там уже нет. Потом увидишь, что будет.

После этих слов никто не стал бы допытываться дальше, а Елеса с раннего детства привыкла, что они завершают разговор. Она только поджала губы и пошла назад к ненаглядовской тропе.

По пути Елеса была сильнее против обычного настороже, хотя и чуяла, что испугавших ее зверей поблизости нет. Вот и то самое место. Еще издали она увидела валяющийся посреди тропы короб; подойдя ближе, заметила на мху обочины перевернутое лукошко. Лесная земля вокруг была усеяна кусками белой скорлупы от разбитых яиц. Ни одного не уцелело, но они разбились не оттого, что выпали из лукошка. Не только от того. Все до одного яйца, какие не разбиты, те раскусаны, содержимое вылизано начисто, так что даже муравьям почти не осталось поживы.

Елеса подняла короб – он был пуст, не осталось даже той тряпочки, в которую Агнея заворачивала сало. В трех шагах лежал мешочек с крупой – разорванный. Судя по всему, его надорвали зубами, наступив когтистой лапой. Часть полбы высыпалась на тропу. Шепотом бранясь, Елеса встала на колени и собрала что смогла. К зерну примешалось немного мелкого лесного сора, но не выбрасывать же его, особенно в эту пору, перед жатвой. Ссыпав полбу обратно в мешочек, Елеса увязала его и бросила в короб с полуоторванной крышкой, короб накинула на плечо. Еще раз огляделась – ни малейшего следа волков. Сожрав припасы, они убрались куда подальше. Елесе лишь оставалось обругать их кастью облезлой и тронуться назад к заимке: отец ведь велел ей вернуться.

– Все сожрали! – объявила Елеса, войдя в низкую тесноватую избушку. – Вот. – Она положила на стол мешочек с полбой. – Больше ничего. И яйца, и хлеб, и сало – ни крошки не осталось. Даже ветошку сальную, видать, сглотнули.

– Вот им счастье нынче выпало! – хохотнул Ермолай. – А то ведь отощали совсем было. Чуть ноги таскали. Я им говорю: друг друга-то не сожрите.

– Откуда они взялись? – Елеса села у стола и уставилась на отца.

– А ты чего расселась, как боярыня? Хоть полбу принесла – грибы вон под окном, давай, займись.

Ермолай часто уклонялся от ответа, и Елеса привыкла к этому: не все, что знал отец, полагалось знать ей. Разбирая грибы, она невольно задумалась: как вышло, что ее разговорчивая, приветливая мать сошлась с молчаливым, угрюмым на вид отцом? С дочерью Ермолай был еще общительным, если сравнить с другими. На него она немного походила лицом: что-то общее было в чертах, в глазах, а больше в выражении, уверенном и чуть настороженном, чуть отстраненном: увидев их вместе, всякий догадался бы, что это отец и дочь.

Елеса сварила кашу, они поели вдвоем, потом Ермолай ушел на озеро ставить на ночь сети. Елеса прибралась в избушке, вымела, оттерла мхом с песком горшки и плошки – отец не слишком утруждал себя этим, – зачинила, сидя на завалинке снаружи, его серый сукман. Вынула и взбила свой постельник, расстелила на лавке. Ермолай все не шел. Елеса сидела в тишине, слушая птиц. Потом вдруг разобрала, что отец с кем-то разговаривает. Удивилась: отец не обещал привести гостя, а сам кто же смог бы сюда дорогу сыскать? Уж не братишка ли пожаловал?

Выйдя наружу, Елеса увидела отца у края поляны. На первый взгляд, он был один… но тут же рядом мелькнуло нечто серое, и Елеса с изумлением узнала сперва одного волка, потом второго! Будто псы, те вились вокруг Ермолая, прижимали уши, льнули к коленям.

Те самые! Елеса охнула, Ермолай посмотрел в ее сторону.

– А вот и дочка! Ну, вы, ухари, ступайте к ней, кланяйтесь, прощенья просите. Напугали девку, побегать заставили, да еще и припасы мои подъели!

Ермолай говорил вроде бы сурово, но Елеса слышала в его глухом голосе скрытый смех. Стоя у двери избушки, она смотрела, как сперва крупный волк, а за ним второй бредут к ней через поляну, и вид у них точно как у пристыженных псов. Один хромал сразу на две лапы – заднюю правую и переднюю левую. Елеса ждала, уже без малейшего страха, только в недоумении. Она знала, что ее отец может и знает многое – а еще больше такого, о чем она не знает. Но волки! Он умеет и отогнать их, и напустить, но зачем они пришли к его избушке?

Звери тем временем приблизились к ней. Шли, опустив головы. В двух шагах от Елесы сели на землю, потом легли на брюхо, уткнувшись мордами в хвою и мох.

– Прощения просят, – пояснил Ермолай. – Ты уж прости их, дочка… по-христиански!

– Коли ты велишь, я прощу… но отчего бы им свою вину не отслужить? Пусть поймают нам косулю, принесут взамен того, что съели.

Ермолай опять хмыкнул, а оба волка стали тонко, жалобно подвывать.

– Что это за диво?

– Не могут они косулю поймать. Лягух и тех не едят, не лезет в пасть.

– Они что – хворые? Молодые же, зубы вон такие!

– Зубы-то у них… Эх! Ступайте, сынки!