Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– А жена тебя не заревнует, дядя Дементий, если ты с нами тут до ночи просидишь? – негромко заметила Елеса. – Скажут, почтенный такой человек, а сам дома не ночует, по чужим бабам ходит…

– Авось и забудут про волков – новая-то сплетня послаще покажется! – засмеялась Агнея.

– Ну, воля ваша! – Выведенный из терпения этой насмешкой, Дементий вскочил, схватил шапку и устремился к двери. – Скажу батюшке, что вы запираетесь, он живо людей нагонит полну улицу… Не понимаете добра…

Он сделал лишь несколько шагов, как Агнея колобком выкатилась ему наперерез и встала перед дверью, заслонив ее своим пышным телом. Дементий едва успел остановиться, чтобы на нее не налететь, и уперся длинной рукой в косяк у нее над головой.

– Демешенька, куманек, да что же ты такой сердитый? – запела Агнея вполголоса. Она смотрела на Дементия снизу вверх, его черная, с легкой проседью борода почти касалась ее поднятого лица. – Истинно туча грозовая! Уже и полыхнул, слова не скажи!

– Пусти, ну! – Говоря это, Дементий, однако, сделал шаг назад. Речь шла о другом, но ему вдруг вспомнились давние годы, когда он был молодым парнем и вместе с прочими наблюдал, как Агнея с девками своей рощи водит хороводы по весне. – Правды сказать не хотите, так пеняйте на себя! Я что, а вот люди ваших бесовых игрищ не потерпят!

– Люди! – Агнея уперла руки в бока и покачала головой. – Для людей же и стараемся! А благодарность где? Бранить нас, гнать, попрекать!

– Чем это вы для людей стараетесь?

– А вот тем! Сказала бы я тебе, да ведь не поверишь!

– Если нагородите с три воза – не поверю! Знаю я вас, хитрецов…

Выразительно вздохнув, Агнея отошла от двери и уронила руки.

– Ну, коли и ты, Демешенька, мне не веришь, чего уж… Вот хочешь людям добра сделать, а они на тебя наплетут, как три воза накладут! Хотите гнать нас из села – гоните, а бог-то все видит! Уйдем, будем у отца на заимке жить, а вы тут пропадайте как хотите!

– С чего же нам пропадать? – Дементий, смущенный и озадаченный, бросил на нее угрюмый взгляд.

– Да что говорить! – Агнея махнула рукой. – Коли у самых добрых соседей мне веры нет…

– Агнея! – Дементий шагнул к ней. – Хочешь добра – так не крути, а говори как есть!

– Те волки… – Агнея взглянула на дочь. – Они ведь слуги не мои, а хозяина моего…

– Ермошки! – рявкнул Дементий, мол, теперь-то все ясно.

На самом деле ясности не было никакой. В жизни Агнея, рожденной и выросшей на глазах у Милова, имелась лишь одна тайна. Никто не знал, где и как она раздобыла себе мужа. Ни один человек во всей волости не называл себя Ермолаевой родней. Никто не ведал, как он завелся на своей заимке и как Агнея с ним столковалась, а только однажды она, недавно похоронившая родителей, явилась в Михаило-Архенгельскую миловскую церковь с незнакомым парнем, угрюмым и неразговорчивым, и попросила еще старого попа, отца Памфила, их обвенчать. Друг другу они подходили, как серый волк и белая овечка, но зажили, однако, дружно. И, как говорили, со дня своего венчания Ермолай в церкви больше не показывался. Отец Ираклид, повстречав его в селе, крестился и сплевывал за левое плечо. Однако Ермолай не имел себе равных в лекарском деле, нашептанными травками изгонял любую хворь. Обладал он и еще одним умением, драгоценным для всего села: мог повелевать ветрами и тучами, как своими псами. Не раз бывало, что в засуху везде поля сохнут, а над миловскими – дождь. Или, наоборот, в мокрое лето везде нивы мокнут, а над миловскими вёдро. Ни разу на последние двадцать лет поля не било градом, не зажигало молниями, и потому Ермолая, хоть и сторонились, но уважали. Особенно люди опасались встречаться с ним глазами – говорили, от одного взгляда его темных глаз под косматыми бровями можно захворать. К облегчению миловцев, Ермолай и сам не отличался общительностью и в селе постоянно не жил: верстах в десяти, в лесу, у него была заимка, а вокруг он устроил несколько бортевых деревьев. Когда срочных работ на поле не находилось, он переселялся туда: следил за бортевыми соснами, собирал грибы и травы, выкашивал полянки и лужки у ручьев, топил деготь, жег в ямах уголь для сельского кузнеца Максима и занимался еще невесть какими загадочными делами.

– Так ты говоришь, хозяин твой не дома? – Дементий еще раз огляделся, думая, не пропустил ли Ермолая, спокойно сидящего у печи.

А ведь мог бы: Ермолай – колдун, не захочет показаться, так глаза отведет, не увидишь его, даже если наткнешься.

– Не дома. В лесу он, на заимке у себя.

– А как же… что же за звери? С чего он их из лесу выгнал?

Агнея глубоко вздохнула, снова переглянулась с дочерью.

– Один баит, другой лает, – негромко сказала Елеса. – Шерсть черна соболя, очи ясна сокола.

– Что?

– Летит орлица по синему небу, крылья распластала, солнышко застлала. Марья Мария по воду ходила, ключи обронила.

При этом Елеса смотрела на мать, и Дементию показалось, что к ней-то девка и обращается. Может, та поняла, сам он ничего не понял.

Взглянул на Агнею: может, растолкует? Углы ее рта опустились, и вмиг перед Дементием оказалась другая баба: веселость и приветливость исчезли, как снятая личина, под ними обнаружилось лицо усталое, опустошенное. Дементия кольнула в сердце жалость: Агнея-то баба простая, добрая, а с таким семейством какой груз тяжкий на себе волочет! Муж колдун угрюмый, сын балбес бесполезный, дочь блажная… И ведь виду не подаст, всегда веселая, приветливая… Лет двадцать назад он сам был не без мысли посвататься к Агнее, да мать не разрешила: сказала, Агнейка вслед за Соломонидой будет бабить5, ее у себя дома не застанешь, все хозяйство прахом пойдет.

– Это не звери, Демешенька. – Агнея села и сложила руки на коленях. – Пора-то какая идет? Ефимьи Стожарницы6 прошли. Илья Муромец по небу на шести жеребцах черных разъезжает, грозовые тучи загоняет. Не слыхал, как вчера грохотало, раскатами так – это ведь к граду! Не смилуется Илья – останемся без хлеба.

– Это я все знаю,