Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

Кроме того, если Ксеро может убить человека и вырезать ему язык за то, что тот предложил полизать мою киску — а Чаппи именно это и предлагал, — то флиртовать с сексуальным священником — все равно что вписать его имя в "Тетрадь смерти". Подписать смертный приговор.

Преподобный Том наклоняется ко мне. Ближе. Его губы оказываются так близко к моему уху, что я чувствую тепло его дыхания на коже. По моей шее пробегают мурашки от статического электричества.

— Ты можешь довериться мне в любое время, — шепчет он.

Я отшатываюсь. Резко. Слишком резко.

Глаза широко раскрыты, щеки горят, сердце колотится где-то в горле.

— Кажется, одного из друзей Релейни нашли повешенным, — выпаливаю я скороговоркой. — И полиция приехала, чтобы провести расследование.

Он хмурится. Брови сходятся на переносице, образуя глубокую складку.

— Но это было не самоубийство.

— С чего ты взял? — Мой голос взлетает на несколько виноватых октав. Я звучу как нашкодившая школьница.

— Судебно-медицинскую экспертизу проводят только при убийствах. — Он кивает, как будто знает все о криминальных расследованиях. Как будто каждый день общается с полицией. — Если бы это было самоубийство, тело забрали бы без лишнего шума.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Корзина с водкой звенит при каждом движении.

Чаппи, черт возьми, не отрезал себе язык и не повесился на потолке. Это ясно любому, у кого есть мозги.

— Ты что-нибудь знаешь о злых духах? — спрашиваю я, и слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить.

Его глаза расширяются. Серые, как грозовое небо, они становятся почти черными.

— Ты думаешь, он был одержим?

— Хм... — Я кусаю губу. — Может быть. Я просто спрашиваю. Я подумала, что раз ты имеешь дело со сверхъестественным — ну, знаешь, Бог, дьявол, все такое, — то, может быть, ты знаешь, как избавиться от призраков.

Он смотрит на меня несколько мгновений. Долгих. Тяжелых. Словно пытается разгадать бессмысленную загадку, но у него ничего не выходит.

— Так ты боишься, что дух этого человека не успокоится?

Я сжимаю зубы. До хруста. До боли в челюсти.

Почему я вообще продолжаю этот разговор? Почему не могу просто заткнуться и уйти? Я должна заплатить за выпивку — за эту дешевую водку в пластиковых бутылках — и убраться отсюда. Спрятаться в своей норе. Ждать, пока Ксеро решит мою судьбу.

Но в кино католические священники изгоняют демонов. У них есть ритуалы, святая вода, кресты. Может быть, викарии его конфессии могут делать что-то подобное? Может быть, он знает способ?

— Я слышал, что соль может создать барьер, — говорит он, и в его глазах пляшут озорные огоньки. — Насыпать вокруг кровати, вокруг дома. Духи не могут пересечь соль. И, конечно, есть святая вода.

— Где я могу ее купить? — выпаливаю я, чувствуя, как надежда разгорается в груди.

Он довольно усмехается. Улыбка озорная, почти мальчишеская.

— Пойдем со мной.

Мы идем по супермаркету. Преподобный Том — Том — шагает рядом, высокий, уверенный, спокойный. Несколько женщин, мимо которых мы проходим, бросают на него восхищенные взгляды. Улыбаются. Оборачиваются.

Я не могу их винить. Он просто потрясающий, если вам нравятся ванильные мужчины. Те, от которых пахнет безопасностью и воскресными обедами.

Но мне он не нравится.

Правда.

Не нравится.

Совсем.

Все это время телефон в моей сумочке вибрирует. Снова и снова. Сообщения сыплются одно за другим, как град.

Зная мою удачу, я могу предположить, что это не Майра — мой литературный агент, — сообщающая мне, что нашла мою рукопись и организовала кучу встреч для книжной ярмарки. Нет. Скорее всего, это очередной сталкер из фан-клуба. Или мама с проверкой. Или, что еще хуже, Ксеро.

Преподобный Том останавливается у полки с водой. Берет бутылку "Эвиана" — французскую, дорогую, в стекле, — и шевелит пальцами.

— Смотрите.

— Подождите. — Я бегу по проходу, водка звенит в металлической корзине, как колокольчики. Хватаю две пластиковые бутылки с водой незнакомой мне марки — самые дешевые, те, что стоят девяносто девять центов. — А можно что-нибудь подешевле? То есть... ну, понимаешь... бюджет.

Он ухмыляется. Улыбка теплая, понимающая.

— Конечно.

Он берет мои бутылки. Закрывает глаза. Губы шевелятся в беззвучной молитве. Я не слышу слов, но чувствую что-то — легкое покалывание в воздухе, едва уловимую вибрацию.

Когда он открывает глаза и кладет воду в мою корзину, я сияю. Честно, как ребенок, получивший долгожданный подарок.

— Спасибо. — Мой голос дрожит от облегчения. — Это потрясающе!

Он снова бросает на меня этот взгляд. Тот, в котором, по его мнению, я могу быть не в себе. Тот, что я видела уже сотни раз — у врачей, у родителей, у случайных прохожих.

В его глазах мелькают вопросы, которые он слишком вежлив, чтобы задавать. "Ты в порядке?" "Ты принимаешь лекарства?" "Ты видишь то, чего нет?"

Улыбка исчезает с его лица, и он спрашивает:

— Аметист, с тобой все в порядке?

— Конечно. — Я моргаю. — Что ты имеешь в виду?

Когда его взгляд опускается на мою шею, у меня внутри все сжимается. Рвется. Останавливается.

Если офицер Вейн заметил красные пятна утром — а он заметил, проклятый коп, — то сейчас, спустя несколько часов, они, наверное, уже стали фиолетовыми. Синяки. Следы веревки. Следы того, как я висела.

Я опускаю голову. Втягиваю шею в плечи, пытаясь спрятать отметины. Но от этого его брови лишь озабоченно сдвигаются, а глаза темнеют.

— Я рядом, если тебе нужно с кем-то поговорить. — Его голос тихий, мягкий, пасторский. — Ты же знаешь, да?

У меня перехватывает дыхание.

Он что, думает, я хочу покончить с собой? Что эти синяки — результат попытки суицида?

— Аметист.

— Точно. — Я тру затылок, чувствуя, как мышцы сводит судорогой. — Я ценю твое предложение, правда. Но я в порядке. Честно.

Он смотрит на водку в моей корзине. На пластиковые бутылки дешевого пойла. Потом переводит взгляд на мои глаза. И в этом взгляде — понимание. Такое глубокое, такое пронзительное, что мне становится не по себе.

— Надежда есть всегда, — говорит он тихо. — Даже в самые мрачные времена. Нужно только попросить.

— Конечно.

Я склоняю голову. Вежливый кивок. И убегаю.

Буквально убегаю. Как крыса, застигнутая врасплох светом.

Корзина с водкой гремит, бутылки сталкиваются, когда